Хелена стояла, оцепенев от шока. Податливая, ошеломлённая и в полной власти его рук.
Он дернул за её платье, пока пуговицы не лопнули, уступая. Спина прижалась к стене, его колено оказалось между ног, удерживая её за юбку, пока руки действовали быстро: ткань рвалась, и она осталась обнажённой до пояса.
Холодный воздух мгновенно ущипнул кожу, но тепло его рук и губ почти тут же заменило его. Сквозь тело пробежала дрожь. Его лицо было прижато к шее, губы коснулись чуть ниже уха, целуя вниз по шее к плечу, слегка прикусывая, и когда он дошёл до одного места, она — застонала.
Звук этот разорвал тишину.
Они оба замерли. Феррон резко отстранился.
Хелена смотрела на него, слишком ошеломлённая, чтобы пошевелиться. Лунный свет проливался через окно, создавая резкий и осуждающий серебряный путь к месту, где она сидела, прислонившись к стене, наполовину раздетая и — возбужденная.
Глаза Феррона широко раскрылись от шока, бледные волосы падали на лицо. Стоя и глядя на неё, в его глазах зажёгся тот странный свет, словно исходящий изнутри. Он провёл рукой по лицу, зачесывая волосы назад, челюсть сжалась, а на лице уже скользнула насмешка, ещё до того как он успел произнести слово.
Но прежде чем он что-то сказал, из Хелены вырвался хриплый вздох ужаса. Её пальцы судорожно пытались натянуть платье обратно. Оно было разорвано, пуговицы исчезли, и она схватила ткань, обхватив руками себя, отступая к двери.
Она бросилась бежать по дому, словно реальность совершённого почти вырвала почву из под ног.
Она была восприимчива к Феррону.
Он приблизился, поцеловал её — и она позволила этому случиться. В тот момент даже не приходило в голову оттолкнуть его. Вместо этого она растаяла от тепла, исходящего от прикосновения.
Запертая в Спайрфелле, она цеплялась за любую искру доброты, за любое чувство нежности, которое могло создать её воображение.
Но это не была доброта.
Он не был добр; он просто не был жесток. Он не был таким чудовищем, каким мог бы быть.
И для разорванного разума Хелены отсутствие жестокости становилось достаточной утешительной опорой. Для её истощённого сердца этого было достаточно.
Она убежала в свою комнату, срывая испорченное платье под обвиняющим, ярким серебряным светом, и надела новые вещи, словно они могли скрыть то, что она сделала.
Она была лучше этого. Она прижала руки к груди, ногти впивались в кожу, словно она могла вгрызться в собственную решимость и втянуть её в себя.
— Прости… прости меня, Люк, — сдавленным от вины голосом .
Она не могла. Не могла этого вынести.
Она не позволит своему разуму обмануть себя, заставить желать внимания того, кто развязал войну. Его зло было неисчислимо. Всё — всё, что случилось, — было его виной. Но внутри себя она чувствовала, как постепенно разрушается, отчаянно жаждая хоть чего-то в своей жизни, что не было бы болью. Не было бы мёртвым и утраченным.