В конце концов, Илва считала Хелену жизненно важным ресурсом. У Вечного Пламени был всего один целитель, и они не могли позволить себе её потерять — но и не использовать её тоже не могли. Больше потерь они не выдержали бы.
— Это хорошо. Приятно знать, что есть хоть один человек, за которого я не должен переживать, — сказал он, на миг закрыв глаза; усталость ясно читалась на его лице.
Голос Лилы взвился, глубокий и торжественный:
— Мёртвые окружили их со всех сторон. Орион и его верные паладины стояли спина к спине. Кругом — тьма, и только пламя в руках Ориона светило им путь…
Люк вздохнул:
— Ты ведь собираешься допустить Лилу, да?
Хелена посмотрела в свою кружку.
— Она готова. Нет причин не допустить её. И она лучшая в том, что делает — в том, чтобы сохранять тебе жизнь.
Из соседней комнаты донёсся хор детских вздохов — Лила как раз описывала, как паладины сражались с ордами некротраллов, пока Орион в одиночку бился с Некромантом.
— А если причина в том, что я не хочу, чтобы её допустили? — тихо сказал Люк, почти шёпотом.
Хелена подняла взгляд. Теперь он избегал её глаз, упрямо выставив вперёд подбородок.
— Знаешь, — произнёс он, — когда она принесла обеты, я подумал, что если она всегда будет рядом, чтобы защищать меня, значит, и я смогу защищать её. — Он провёл большим пальцем по краю кружки, задевая зажигающее кольцо. — Но я не могу. Не всегда. Она считает, что это и есть её работа — вставать между мной и клинками. Она спасала мне жизнь столько раз, что я уже сбился со счёта, и все ведут себя так, будто это нормально, — его брови сошлись, — потому что я, мол, выиграю войну, и всё в итоге уравняется. Как у Ориона. Только я не знаю, как это сделать. А она всё продолжает получать удары, и, видимо, я должен просто стоять и позволять этому происходить.
Он с трудом сглотнул.
Слишком много людей, слишком много жизней висело на его плечах. Все постоянно смотрели на него, ждали, что он — как всегда — сотворит чудо, подобное тому, что Лила сейчас красочно описывала под восторженные вздохи и аплодисменты.
Чувство собственной несостоятельности проходило через Люка, как разлом, готовый расколоть его изнутри. Каждая смерть, каждый шрам Лилы и Сорена лишь углубляли эту трещину.
Он заговорил снова : — Все говорят одно и то же: «Мы почти у цели», «Должно стать хуже, прежде чем станет лучше», «Это испытание», «Мне просто нужно доказать свою истинность» Но что, если я не смогу? Что, если именно поэтому всё так?
Он посмотрел на неё, и его лицо было искажено мукой — виноватое, измученное, полное сомнений, которых Принципат не должен был знать. Он должен был быть непоколебим, верой, воплощённой в человеческом облике, земным проявлением божественного Сола.