Он посмотрел на неё тем самым горько-покорным взглядом, который появлялся у него во время её тренировок и всякий раз, когда она разворачивалась уходить, будто он внутренне готовился к тому, что считал неизбежным.
Война была клеткой, из которой не существовало выхода.
Он затих и положил голову ей на грудь, слушая сердцебиение, обрамляя её руками. Она запустила пальцы ему в волосы, и в комнате стало тихо, но она всё ещё чувствовала, как он беззвучно повторяет те же слова губами.
Прежде чем заговорить, она поколебалась.
— Расскажи мне о своей матери, Каин. Расскажи всё, чего никогда никому не мог сказать.
Он умолк. Она медленно провела пальцами по его плечам, прослеживая сплетённые шрамы от массива. — Ты можешь рассказать мне. Я помогу тебе это нести.
Он молчал так долго, что она уже подумала, не уснул ли он. Потом он чуть повернул голову, и ей стал виден его профиль.
— Я никогда раньше не видел, как пытают людей, — наконец сказал он. — Она была... первым человеком, которого я увидел под пытками. Он... — челюсть у него задрожала, слова давались с трудом. — ...они ставили на ней опыты. Хотя она ведь даже... она ничего не сделала.
Пока он говорил, глаза у него распахивались всё шире. Он смотрел через комнату, в какую-то даль, куда она не могла дотянуться.
Хелена смотрела на него и почти видела того мальчика — шестнадцатилетнего, вернувшегося домой на летние каникулы.
Домой. Прямо в кошмар, из которого он уже никогда не выбрался.
— Я думал... — голос у него вдруг стал моложе. Совсем мальчишеским. — Некоторое время мне казалось, что, если я убью Принципата достаточно быстро, она поправится. Что я смогу всё исправить. Но когда я вернулся, она уже была... тенью самой себя. Мне кажется... мне кажется, она старалась продержаться всё лето, пока я был рядом, делать вид, что держится, но...
— Меня не было даже месяца. — Эти слова прозвучали низко, дрожа.
Хелена переплела пальцы у него в волосах. Он закрыл глаза, опустил подбородок, всё его тело сжалось внутрь.
— После того как я убил Принципата, назад пришлось добираться больше суток, и там уже знали, что это я. Слышали, но её не выпустили, пока я не принёс ему это чёртово сердце — ещё бьющееся. У неё начались припадки; она могла внезапно рухнуть на пол, или перестать дышать, или сидеть, раскачиваясь, и что-то бормотать. Я приводил врачей, но они говорили, что с ней не происходит ничего, кроме слабой конституции и склонности к истерии. Советовали отправить её в лечебницу или колоть все эти тоники и инъекции, после которых она только впадала в оцепенение.