Малуша бросилась к печи, как будто обрадовалась делу, за которое можно спрятаться. Присела, начала ловко складывать щепки, дуть на слабый огонь. Я осталась посреди комнаты и осмотрелась внимательнее.
Дальний терем.
Туда селят тех, кого нельзя выгнать и нельзя держать рядом.
Слова Малуши крутились в голове.
В таких местах всегда остаются следы. Люди могут вымыть пол, сменить ткань, выбросить одежду, запретить имя. Но полностью стереть человека сложно. Особенно если он умирал не тихо.
У стены стоял сундук. Тёмное дерево, железные накладки, замок. На крышке — вырезанные волчьи головы. Я присела рядом, провела пальцами по краю.
Пыль.
Но не везде.
На одной стороне крышки дерево было чище, будто кто-то недавно касался его руками. Ниже, на внутреннем углу, виднелись тонкие царапины. Не узор. Не случайный след. Параллельные линии, неровные, резкие.
Я знала такие следы.
Ногти.
— Малуша.
Девушка обернулась от печи.
— Этот сундук чей?
Она посмотрела на сундук и сразу отвела глаза.
— Был… здесь.
— Чей?
— Не знаю.
— Знаешь.
Малуша молчала.
Огонь в печи наконец занялся, но теплее не стало. Только запахло дымом и старой сажей.
Я провела пальцем по царапинам.
— Огнеславы?
Малуша вздрогнула так, будто я произнесла имя мёртвой прямо ей в ухо.
— Не говорите.
— Почему?
— Нельзя.
— Кто запретил?
Она прикусила губу.
— Все.
Я посмотрела на неё.
Девочка была напугана до прозрачности. Не притворялась, не играла. Она действительно боялась имени женщины, которой больше не было. Значит, имя опасно не для мёртвых. Для живых.
— Хорошо, — сказала я тише. — Не будем вслух.
Малуша кивнула, но к сундуку всё равно не подошла.
Я попыталась открыть крышку. Замок держал. Ключа не было.
— Где ключ?
— У Всеславы, должно быть.
— Кто это?
— Старшая ключница. Она всеми дверями в тереме ведает. И кладовыми. И сундуками.
Отлично.
Значит, если здесь что-то прятали, Всеслава либо знает, либо должна была знать.
Я поднялась. Голова тут же поплыла. Пришлось ухватиться за край лавки.
— Госпожа!
Малуша подбежала ко мне.
— Сядьте. Вы после горячки.
— Я после попадания в кошмар. Это другое.
— Что?
— Ничего.
Она помогла мне сесть у печи. Огонь стал ярче, и комната ожила. Теперь я видела больше.
На балке над лавкой были зарубки.
Пять коротких черт.
Не рядом, а через небольшие промежутки. Как отметки. Как счёт.
Я подняла руку.
— Это что?
Малуша проследила за моим взглядом и побледнела.
— Не знаю.
— Малуша.
— Правда не знаю.
Она знала не всё. Это чувствовалось. Она могла бояться, могла скрывать, но сейчас в её голосе было настоящее незнание.
Я подошла к балке ближе. Первая зарубка старая, почти почерневшая. Вторая чуть ниже. Третья глубже остальных. Четвёртая свежая, но уже затёртая сажей. Пятая…