Пятой не было.
Я прищурилась.
Нет. Была. Только не законченная. Неглубокий надрез, будто кто-то начал резать и не успел.
По коже прошёл холод.
— До меня здесь жили четыре женщины?
Малуша не ответила.
— И четвёртая умерла здесь?
Она сжала руки перед собой.
— Госпожа, я была тогда маленькой служкой при кухне. Я ничего не видела. Только слышала.
— Что?
Малуша посмотрела на дверь.
За ней стояли княжьи люди.
Я подошла к ней ближе и сказала почти беззвучно:
— Что ты слышала?
Её губы задрожали.
— Ночью она стучала. Не громко. Сначала будто просила. Потом… уже слабее. А утром сказали, что княгиня умерла от горячки.
Я медленно выдохнула.
Закрытая дверь. Женщина внутри. Стук ночью. Утром — смерть.
Слишком знакомо.
Слишком просто.
— Кто открыл утром?
— Не знаю.
— Кто нашёл тело?
— Не знаю.
— Кто приказал молчать?
Малуша закрыла глаза.
— Госпожа, прошу вас.
Я замолчала.
Не потому что не хотела знать. Потому что девочка сейчас действительно могла сломаться. А мне нужен был не сломанный свидетель. Мне нужен был живой человек рядом.
— Хорошо. Пока хватит.
Снаружи донёсся глухой смех караульных. Потом один из них кашлянул. Потом снова тишина.
В тереме что-то скрипнуло.
Мы обе обернулись.
Звук шёл не от двери. Не от печи. От пола.
Я медленно посмотрела вниз.
Старые доски. Неровные, тёмные. У сундука одна была чуть светлее остальных. Почти незаметно, если не искать. Но я уже искала.
Я присела. Провела пальцами по щели.
Доска лежала неплотно.
— Малуша, дай нож.
Она испуганно замотала головой.
— У меня нет.
— Шпильку. Что угодно тонкое.
— Зачем?
— Хочу посмотреть.
— Не надо.
— Надо.
Девушка колебалась, потом вытащила из-за пояса маленькую костяную шпильку. Я взяла её и попыталась поддеть доску. Пальцы дрожали от слабости, шпилька соскальзывала. Малуша стояла рядом так, будто ждала, что из-под пола вылезет мертвец.
Доска подалась не сразу.
Потом тихо скрипнула.
Я подняла её на пару пальцев и почувствовала запах.
Пыль. Сухое дерево. И ещё что-то — старое, горьковатое, почти травяное.
В щели лежал маленький свёрток.
Льняная тряпица, перевязанная нитью.
Я достала его.
Малуша зажала рот рукой.
— Госпожа…
— Тихо.
Я положила свёрток на колени и развязала.
Внутри был гребень.
Костяной, тонкой работы, с вырезанными птицами по краю. Один зубец сломан. На спинке — тёмное пятно, въевшееся в кость. Кровь? Старая краска? Настой? Нужно было бы проверить. Не здесь. Не сейчас.
Под гребнем лежала узкая полоска бересты.
Сердце ударило сильнее.
Я развернула её осторожно. Буквы были неровные, выцарапанные чем-то острым. Читать оказалось легче, чем я ожидала, будто память тела Милены сама подставляла смысл под знаки.