— Что это было? — прошептала я.
— Сухой корень болотной вони. Собакам не нравится.
— Людям тоже.
— Люди реже умнеют от того, что им не нравится.
Я села, насколько позволяла яма, и попыталась отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело выбить себе отдельный выход.
— Добрыня остался там.
— Твой Каменный не пропадёт.
— Он не мой.
Хвоя посмотрела на меня в полумраке.
— Все княжьи женщины сначала так говорят.
— Я не княжья женщина.
— Пояс на тебе говорит другое.
Я невольно коснулась пояса, который Ратибор повязал после крови у Пяти Огней. Узел всё ещё держался крепко. Смешно. Вокруг рушился дом, умирали свидетели, меня гоняли по лесу, а кусок ткани упрямо продолжал делать вид, что мир держится на обрядах.
— Ратибор не знает, что ты жива, — сказала я.
Хвоя усмехнулась.
— Ты уже говорила.
— Потому что это важно.
— Для кого? Для него?
— Для правды.
Она отвернулась.
— Правда. У княжеских людей любимое слово, когда им нужен чужой покой.
— Ты сама позвала меня.
— Я хотела увидеть, что за женщина полезла в старую кровь.
— Увидела?
— Увидела упрямую дурочку с глазами мёртвой.
Я устало закрыла глаза.
— Приятно познакомиться.
— И ещё увидела, что ты не боишься слова «вина».
Я открыла глаза.
Хвоя сидела напротив, с ножом на коленях. В яме было темно, но её лицо я видела. Худое. Слишком взрослое для возраста, который у неё должен был быть. Лес забрал у Лады мягкость. Оставил острые края.
— Ты сказала про служанку, — произнесла она. — Думаешь, я не помню?
Я молчала.
— Её звали Луша.
Имя легло между нами тихо.
Не княгиня. Не боярыня. Не жена. Просто Луша.
— Она служила мне с первого дня. Болтала без умолку. Боялась мышей. Когда смеялась, закрывала лицо рукавом, будто смех — тоже бесстыдство.
Голос Хвои стал ровнее. Опасно ровным.
— В ту ночь Эйрик сказал: или сейчас, или никогда. Я уже знала про Рогнеду. Знала, что она носила ребёнка. Знала, что Ждан давал ей травы «для спокойной крови». Знала, что Твердята ходил к бане до рассвета. И знала, что меня объявят неверной раньше, чем я успею открыть рот.
— Ты хотела взять Лушу с собой?
— Да.
— И?
Хвоя сжала нож так, что костяшки побелели.
— Её схватили первой.
Снаружи тихо осыпался снег с ветки.
— Я видела, как её вели в моём плаще, — продолжила она. — Хотела выйти. Эйрик зажал мне рот. Сказал: если выйдешь, умрёте обе. Я укусила его до крови. Всё равно не пустил.
Я вспомнила Эйрика у пристани. Его сухой юмор. Его холодные глаза. И подумала, что он тоже носит эту ночь внутри. Просто по-варяжски — молча и с ножом на поясе.
— Потом Лушу нашли у Волчьего рва, — сказала я.
Хвоя посмотрела на меня.