Что он имел в виду — я не знала.
И боялась узнать при свидетелях.
Миронег это заметил.
Конечно заметил.
Его взгляд стал тоньше.
— Княже, вам действительно нужен покой. А пятая княгиня слишком горячит вашу кровь.
— Мою кровь уже горячили без неё.
— Тем более.
Ратибор повернул к нему лицо.
— Выйди.
Миронег замолчал.
— Княже?
— Выйди. И не собирай совет без моего слова.
— Бояре уже ждут.
— Пусть стоят. Для верности им полезно.
— Земля…
— Земля не рухнет за час.
— Иногда хватает мгновения.
— Тогда молись, чтобы оно уже прошло.
Миронег поклонился.
Медленно.
Очень правильно.
— Как скажете, княже. Я рад видеть вас в разуме.
— Не сомневаюсь.
Сухорукий повернулся к двери.
У самого порога остановился.
— Пятая княгиня.
Я не ответила.
— Лесные женщины умеют рассказывать красивые сказки. Но помните: если Лада жива, значит, она много лет позволяла вашему князю жить с позором. Иногда выжившие страшнее убийц.
— Это правда, — сказала я.
Он слегка удивился.
— Но убийцы всё равно хуже.
Миронег улыбнулся.
— Посмотрим, что скажет город.
И вышел.
Дверь закрылась.
В комнате стало тише, но не легче.
Ратибор ещё несколько секунд смотрел на дверь. Потом силы резко ушли из него. Он откинулся на подушки, дыхание стало тяжёлым.
Я сразу проверила пульс.
— Всё. Больше никаких разговоров.
— Климент…
— Добрыня пошлёт.
Добрыня кивнул и вышел.
Яромира осталась у окна. Всеслава — у печи. Малуша — у стены. Никто не уходил. Все понимали: то, что сейчас прозвучало, уже невозможно засунуть обратно в тишину.
Ратибор открыл глаза.
— Луша, — сказал он снова.
— Да.
— Я не знал её.
— Теперь знаете имя.
Он сглотнул.
— Мало.
— Да.
Это было мало.
Поздно.
Почти ничего.
Но иногда правда начинается не с кары. С имени.
— Хвоя… ненавидит меня?
Я посмотрела на него.
Можно было солгать. Сказать — нет. Смягчить. Спрятать за «она устала» или «ей больно».
Но мы оба слишком устали от красивой лжи.
— Да.
Он закрыл глаза.
— Имеет право.
Я молчала.
Эта ночь делала с ним что-то страшное.
И, возможно, нужное.
Он больше не защищался от вины приказами. Не перекладывал её на роды, обряды, угрозы войны. Просто принимал. По капле. Как яд, который надо пережить, если хочешь дожить до правды.
— Ты вернулась, — сказал он вдруг.
— Что?
— Из леса. Вернулась.
— У меня здесь пациент.
— Только поэтому?
Я посмотрела на его лицо. Бледное, измученное, опасно живое.
Вспомнила, как Хвоя сказала: «Все княжьи женщины сначала так говорят».
— Нет, — сказала я.
Одно слово.
Слишком короткое.
Слишком честное.
Он открыл глаза.
Между нами повисло что-то, чему сейчас не было места: не после Неждана, не после Луши, не после Лады, не при Яромире, Всеславе и Малуше в комнате.