— Подождите.
Я наклонилась к щели.
Изнутри пахнуло сыростью, воском и страхом.
Страх тоже имеет запах. Особенно если человек сидит в тесноте и боится дышать.
— Остромир, — сказала я тише. — Если ты там, это Милена. Живая. Пока.
За дверью что-то тихо скрипнуло.
Любомир поднял брови.
— Очень обнадёживающе зовёте людей.
— Зато честно.
Изнутри послышался еле заметный шёпот:
— Они ушли?
Я закрыла глаза на миг.
Жив.
— Ушли. Открывай.
— Нет.
Добрыня тяжело выдохнул.
— Писец, откроешь сам — будешь напуган. Не откроешь — я открою, и будешь ещё и плоский.
За дверью помолчали.
Потом заскрежетал засов.
Дверца приоткрылась.
Остромир вывалился почти нам под ноги.
Он был белый как мел. Волосы растрёпаны, на щеке — ссадина, пальцы в чернилах и крови. Левая рука прижата к груди. Дышал часто, мелко, как загнанный заяц.
— Не бейте, — сказал он сразу.
Добрыня нахмурился.
— Пока не за что.
— Уже хорошо, — пробормотал Любомир.
Я присела перед Остромиром.
— Где Климент?
Писец сглотнул.
— Увели.
— Кто?
Он замотал головой.
— Не знаю.
Добрыня шагнул ближе.
Остромир зажмурился.
— Правда не знаю! Лица были закрыты. Двое. Нет, трое. Один говорил. Второй держал отца Климента. Третий искал книги.
— Как говорил первый? — спросила я.
— Тихо.
— Молодой? Старый?
— Старый. Или усталый. Не знаю.
— Рука?
Остромир открыл глаза.
— Что?
— Левая рука. Ты видел?
Он замер.
Вот так люди выдают правду раньше слов.
— Он держал её под плащом, — прошептал писец. — Но когда взял книгу… пальцы были… сухие. Тонкие.
Добрыня выругался.
Миронег.
Снова не доказательство.
Снова след.
Снова достаточно, чтобы понять, и недостаточно, чтобы казнить.
— Что они забрали? — спросила я.
Остромир сел, привалившись к стене.
— Записи смертей. Книгу венчаний. Книгу рождений. Старую тетрадь обета.
— Обета?
Он испуганно посмотрел на меня.
— Я не должен…
Добрыня наклонился.
— Сейчас ты должен жить. Говори.
Писец облизнул пересохшие губы.
— Отец Климент хранил копию старого текста. Не полную. Обрывок. Его когда-то принесли из княжьей кладовой, чтобы сверить с южной записью брака Огнеславы. Там была строка о пятой жене.
У меня внутри всё напряглось.
Пятая строка.
Старый обет.
Огнеслава знала имя.
— Что за строка?
Остромир закрыл лицо рукой.
— Я не помню точно.
— Постарайся.
— Там было… «пятая не…» Нет. Не так. «Пятая кровь…» Или «пятая кровь назовёт…» Я видел мельком. Отец Климент не давал мне читать.
Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.
Пятая кровь назовёт.
Не отдаст.
Назовёт.
— Кто ещё знал про эту тетрадь?
— Климент. Я. Княгиня Яромира, наверное. Велемудр точно. Он приходил спорить с отцом Климентом.