— О чём?
— Говорил, что новые книжники не должны лезть в старую землю. Что слово без обряда — мёртвая кость. Отец Климент сказал, что иногда обрядом прикрывают убийство. Потом они оба долго молчали.
Добрыня посмотрел на меня.
Я не стала говорить: «Вот оно». Потому что «оно» снова ускользало.
— Почему тебя не увели? — спросил Любомир.
Остромир покраснел даже сквозь бледность.
— Я спрятался.
— Как неожиданно.
— Я хотел позвать стражу, но они уже были у двери. Отец Климент успел толкнуть меня в кладовку и задвинул завесу. Сказал: «Если выйдешь — книги умрут вместе с тобой».
— И ты сидел.
— Да, — прошептал он.
— Пока его уводили.
Остромир опустил голову.
— Да.
В этом «да» было столько стыда, что даже Любомир не нашёлся с насмешкой.
Я мягче спросила:
— Он что-то тебе дал?
Писец вздрогнул.
Слишком резко.
— Нет.
Добрыня сжал челюсть.
— Остромир.
— Нет.
Я наклонилась ближе.
— Посмотри на меня.
Он нехотя поднял глаза.
— Сегодня ночью мальчика Неждана убили и вложили в руку красную нить. Тихона ранили. Борьку подстрелили. Ратибор едва не умер от яда. Климента увели. Если ты что-то прячешь, это уже не осторожность. Это помощь тем, кто пришёл за книгами.
Писец задрожал.
— Я не хотел.
— Верю. Но сейчас хотеть мало.
Он долго смотрел на свои руки.
Потом медленно разжал левую ладонь.
В ней был маленький восковой комок, перемешанный с пылью и чернилами.
— Что это? — спросил Добрыня.
— Печать, — сказал Остромир. — Отец Климент сорвал её с кожаной тетради, когда понял, что книгу заберут. Вдавил мне в руку. Сказал: «Если не останется слов, пусть останется знак».
Я взяла комок через ткань.
Воск был тёмно-красный, почти чёрный. Оттиск смялся, но часть рисунка сохранилась.
Не волк.
Не крест.
Птица с длинной шеей.
Журавль.
Я вспомнила слова Хвои: перстень с чёрным камнем, птица с длинной шеей.
Род Миронега.
Сухорукий приложил свою печать к тетради обета?
Или тетрадь когда-то принадлежала его роду?
— Ты видел этот знак раньше? — спросила я.
Остромир кивнул.
— На письмах Миронега. Но это старая печать. Не его нынешняя. Такая была на родовых бумагах его отца.
Добрыня тихо сказал:
— Значит, старый обет хранился у Сухоруких.
— Или они его присвоили, — сказала я.
— Разница?
— Большая. Одно — хранитель. Другое — вор.
Остромир вдруг схватил меня за рукав.
— Там ещё было имя.
— Где?
— На краю тетради. Не в тексте. Приписка. Я видел, когда лист перевернулся.
— Какое имя?
Он сглотнул.
— Огнеслава.
Я замерла.
— Что именно?
— Её рукой. Я знаю её руку. Она писала мелко, с наклоном. В черновике смерти тоже был такой знак… Она написала: «Не жертва. Свидетель».