Миронег не дрогнул.
— Признание князя меняет всё. Земля не может стоять на человеке, который сам признал, что оставил жену умирать за дверью.
Гридница снова зашумела.
Радомир поднялся рядом с ним.
— Никто не говорит о свержении. Но князю нужен покой. До большого совета власть можно передать ближнему кругу. Временно. Ради Стужи. Ради княжны. Ради самого Ратибора.
Как мягко.
Как заботливо.
Убить власть можно и ласковыми руками.
Я смотрела на Ратибора.
Внутри всё было разбито.
Я помнила, как он выпил чашу за меня. Как назвал Лушу. Как в горячке произнёс моё настоящее имя и не выдал. Как сейчас сам сказал правду, которая могла стоить ему княжеского стола.
И всё равно перед глазами стояла другая сцена.
Дверь.
Закрытая.
Он мог открыть.
Не открыл.
Я шагнула к столу и оперлась ладонью о край, чтобы люди не заметили, как меня качнуло.
— Он виноват, — сказала я.
Ратибор закрыл глаза.
Яромира резко посмотрела на меня.
Добрыня выдохнул так, будто получил удар под рёбра.
Я повторила громче:
— Князь виноват.
Миронег почти улыбнулся.
Почти.
— Наконец пятая княгиня говорит ясно.
— Я не закончила.
Он застыл.
Я повернулась к людям.
— Он виноват в том, что не открыл дверь. В том, что молчал после смерти Огнеславы. В том, что позволил страху стать законом в этом доме. И за это он должен ответить.
Ратибор стоял неподвижно.
Даже не пытался остановить меня.
Вот это было страшнее всего.
Он принимал каждое слово.
— Но, — сказала я, — если вы сейчас сделаете его единственным виновным, убийцы снова уйдут.
Шум начал стихать.
— Потому что кто-то закрыл Огнеславу там. Кто-то развёл дым. Кто-то знал, что князь будет ждать. Кто-то успел войти к ней раньше. Кто-то переписал запись. Кто-то украл книги сегодня ночью. И кто-то привёл сюда отца Климента именно сейчас, чтобы правда ударила не по убийце, а по князю.
Велемудр смотрел на меня внимательно.
Климент поднял голову.
Миронег больше не улыбался.
— Вы хотели имя, — продолжила я. — Вот имя: Огнеслава. Начните с неё. Не с выгоды Миронега. Не со страха Радомира. Не с моего суда. С неё. С женщины, которую сначала назвали безумной, потом мёртвой, а теперь снова используют.
Отец Климент вдруг покачнулся.
Я успела подхватить его под локоть.
Он был горячий. Слишком горячий. На рясе у боку расплывалось тёмное пятно.
— Он ранен, — сказала я.
Добрыня рявкнул:
— Скамью!
Климента усадили прямо у стола. Я разорвала ткань на его боку. Рана была неглубокая, но грязная. Его не хотели убить сразу. Его хотели довести до гридницы живым — ровно настолько, чтобы он сказал нужное.
— Кто тебя привёл? — спросила я тихо.