Варка у двери тихо сказала:
— Так выкопай.
Яромира посмотрела на неё.
Варка не отвела взгляд.
— Хватит держать на бабьих костях.
Тишина стала тяжёлой.
Яромира поднялась.
Медленно.
Подошла к столу и коснулась пальцами рубахи Рогнеды. Потом бересты Огнеславы. Потом дощечки с именами.
— Добрава, — сказала она.
Имя прозвучало глухо.
— Рогнеда.
Варка закрыла глаза.
— Лада.
Я подумала о Хвое. О Лушином кольце. О том, как чужое имя может стать могилой.
— Огнеслава.
Ратибор, лежавший без сознания, слабо пошевелился.
Будто услышал.
Яромира посмотрела на пустое место под четырьмя именами.
— Милена.
Я вздрогнула.
Не потому что имя было моим.
Потому что впервые она поставила его рядом с прежними не как следующую смерть.
Как живую.
Яромира повернулась ко мне.
— Что нужно?
Я не сразу поняла.
— Для чего?
— Чтобы ты назвала кровь перед всеми. Не в углу. Не в бане. Не у постели больного. Перед родами.
Вот оно.
Поворот.
Не полное доверие.
Не раскаяние.
Решение.
— Большой совет, — сказала я.
— Да.
— Миронег уже готовит свой.
— Значит, мы созовём раньше.
— Ратибор не выдержит.
— Ратибор выдержит, если решит умереть стоя. Он упрямый. Это у него от отца.
— Я не хочу, чтобы он умер стоя.
Яромира посмотрела на сына.
На миг её лицо стало не княжьим.
Материнским.
— Я тоже.
Потом она снова стала Волчьей.
— Значит, заставь его жить лёжа до вечера.
— А вечером?
— Вечером пять родов услышат имена.
Варка глухо усмехнулась.
— И кто-то попытается заткнуть нам рты.
— Попытается, — согласилась Яромира. — Поэтому надо сделать так, чтобы к вечеру у нас были не только слова.
— Свидетели, — сказала я.
Яромира кивнула.
— Тихон. Борька. Сивка. Климент. Остромир. Варка. Всеслава.
— Всеслава?
— Если обрывок ткани из терема, ключница должна сказать, кому могла принадлежать такая кайма.
— А если ей?
Яромира не отвела глаз.
— Тогда скажет под стражей.
У двери раздался тихий звук.
Мы обернулись.
На пороге стояла Малуша.
Бледная, растрёпанная, с Ясниной детской шалью в руках.
— Госпожа…
— Что?
Она сглотнула.
— Княжна вспомнила.
Я шагнула к ней.
— Что?
Малуша посмотрела на Яромиру. Потом на меня.
— Когда была маленькая. В ночь, когда Добрава умирала. Она помнит женщину у двери. Не лицо. Рукав.
У меня похолодело внутри.
— Какой рукав?
Малуша подняла шаль. Маленькие пальцы Ясны, должно быть, сжали её слишком сильно: ткань была смята.
— Тёмный. С серебряной каймой.
Я медленно посмотрела на обрывок, лежащий на столе.
Дверь открывала своя рука.
И эта рука ходила рядом с детьми.
Ратибор застонал на лавке.
За окном поднялся ветер.
А до вечера, когда должны были собраться пять родов, оставалось слишком мало времени, чтобы узнать, чья женщина носила серебро на рукаве и смерть под ногтями.