Добрыня уже подхватил Раду.
— Куда?
— В гридницу.
Он посмотрел на меня так, будто я снова сказала что-то безумное.
— Ребёнок едва не задохнулся.
— Именно. Пусть совет увидит, кого пытались заставить замолчать.
Ясна стояла у двери, маленькая, серая от дыма, но прямо.
— Я пойду.
— Нет, — сказал Добрыня.
— Да, — сказала Ясна.
И в этот миг она была дочерью Ратибора до последней черты.
— Они всё равно будут говорить обо мне, — сказала девочка. — Пусть говорят при мне.
Я хотела возразить.
Не смогла.
Мы вернулись в гридницу не так, как выбежали.
Тогда — страхом.
Теперь — процессией живых.
Впереди шёл Добрыня с Радой на руках. За ним Эйрик нёс дымящуюся охапку мха и щепы на железном подносе. Любомир держал опалённый кусок серебряной ткани. Малуша шла рядом с Ясной и поддерживала её за плечи.
А я несла кольцо.
Когда двери гридницы открылись, шум умер.
Ратибор стоял.
Опять.
Не знаю, кто позволил ему подняться. Скорее всего, никто. Его лицо стало страшным: белое, неподвижное, с тёмными провалами глаз. Но когда он увидел Ясну, в нём что-то дрогнуло.
Только на миг.
— Жива, — сказала я.
Он не сел.
Ясна подошла к нему сама.
Медленно.
Вся в саже, с красными глазами, но сама.
Ратибор опустился перед ней на одно колено.
Вся гридница это увидела.
Князь Волчьей земли встал на колено перед ребёнком, которого его дом пытался убить.
Ясна обняла его за шею.
Он закрыл глаза.
Не долго.
Потом поднялся, держа дочь рядом.
— Совет продолжается, — сказал он.
Голос был тихий.
Но теперь никто не смел дышать громко.
Я положила на стол кольцо, обрывок серебряной ткани и дымящийся мох.
— Детский терем не горел. Его душили дымом. Как дальний терем Огнеславы. Дверь была заперта изнутри, чтобы смерть снова выглядела женской ошибкой: испугались, закрылись, задохнулись.
Миронег смотрел на предметы без выражения.
Радомир был бледен.
Очень бледен.
— Это страшно, — сказал он. — Но вы не можете…
— Могу, — перебила я. — Рада слышала мужской голос. Тихий. Он сказал: «Если не выйдет сама, пусть уснёт».
Радомир поднял руки.
— Тихих голосов много.
— Ясна слышала другое. «Спи, волчонок. Дом устал от твоего плача».
Яромира побледнела так, будто эти слова ударили её ножом.
— Так говорили Добраве, — прошептала она.
Все посмотрели на неё.
Она не отступила.
— В ночь её смерти. Я слышала от двери. Думала, нянька успокаивает ребёнка.
Сивка, стоявшая под стражей, вдруг зарыдала.
— Не я… тогда не я…
Ратибор медленно повернул голову к Радомиру.
— Ты был в детском тереме?
— Нет.
— У стены?
— Нет.
— Твой человек?
— Нет.
— Тогда почему тебя назвали при яде, при Неждане и теперь при ребёнке?