Я услышала, как кто-то прошептал:
— Чужая душа…
Велемудр опустил глаза.
Ратибор поднялся.
— Кто скажет это слово ещё раз…
— Нет, — сказала я.
Он замер.
Я сама удивилась своему голосу.
Он был спокойный.
Не потому что мне не было страшно. Было. Так страшно, что пальцы онемели.
Но я устала прятаться за чужими приказами.
Я шагнула вперёд.
— Да. Я не та Милена, которую вы знали.
Гридница застыла.
Святозар побелел.
— Что ты несёшь?
Я посмотрела на него.
На человека, который видел во мне кровь рода, вещь, повод, рычаг. Не сестру. Не женщину. Не живую.
— Я не знаю, что случилось с той Миленой до конца. Я знаю только, что её привезли сюда умирать. Ваш род отдал её, зная, что первые четыре не вернулись живыми. Волчий дом принял её как пятую жену, зная, что тишина уже пахнет смертью. А я очнулась в её теле и решила, что хотя бы пятая не будет молчать.
Святозар шагнул назад.
Будто я ударила его.
— Ты признаёшь колдовство?
— Я признаю, что не понимаю всего. Но яд понимаю. Дым понимаю. Страх понимаю. Мёртвые руки, в которые вкладывают нить, понимаю. И когда старые мужчины называют убийство долгом — тоже понимаю.
Я повернулась к людям.
— Хотите судить меня за чужое имя — судите. Но сначала ответьте: если даже чужая душа увидела ваших мёртвых женщин, почему свои столько лет отворачивались?
Тишина.
Такая, что слышно было, как Ясна дышит.
И тогда Малуша вышла вперёд.
Маленькая, с сажей на щеке, с дрожащими руками.
— Она моя госпожа, — сказала она.
Голос сорвался. Но она не отступила.
— Когда меня били у колодца, она сказала: «Не трогайте моих». Никто так не говорил. Ни родные, ни старшие, ни ключницы. Если она чужая, то почему только чужая за нас вступилась?
Варка хмыкнула и встала рядом с ней.
— Ага. Ведьма, не ведьма — раны промывает лучше Ждана. И детей не травит. Для нашего дома уже чудо.
Эйрик шагнул следом.
— Я видел Ладу живой. Видел Лушу мёртвой. Эта женщина не заставила мёртвых говорить. Она просто слушала, когда живые наконец перестали врать.
Климент поднялся с лавки.
— Я подтверждаю: почерк Огнеславы подлинный.
Остромир пискнул из-за стола:
— И печать тоже!
Добрыня вытащил меч и поставил остриё к полу.
— Я за князя. И за пятую княгиню. Кто считает иначе — пусть говорит с мечом.
Ратибор посмотрел на него устало.
— Добрыня.
— Что?
— Это называется «пусть говорит»?
— Как умею.
По гриднице прошёл нервный, почти живой смешок.
Маленький.
Но он сломал страх.
Миронег понял это.
Я увидела, как в его глазах погасла первая уверенность.
Не вся.Но первая.
Ратибор подошёл ко мне.
Шёл медленно, но сам.
Остановился рядом.
Не впереди.