А против обычая меч поднимать труднее.
На стенах поднялась тревога. В гриднице ещё пахло дымом, железом и страхом, а во дворе уже кричали, что у северных ворот Черноречье.
Святозар стоял у боковой лавки.
Лицо у него стало странным. Не радостным. Не испуганным. Скорее таким, каким бывает лицо человека, который много дней звал беду, а когда она пришла, вдруг понял, что она больше него.
— Отец, — сказал он тихо.
Я посмотрела на него.
— Ты знал?
Он резко поднял глаза.
— Нет.
Слишком быстро.
Потом сжал губы.
— Знал, что он не оставит слухи без ответа. Но не думал, что придёт так скоро.
— После вести о чужой душе?
Святозар отвернулся.
Ответ был в молчании.
Ратибор поднялся из-за стола.
Плохо поднялся. Так, что Добрыня шагнул к нему раньше, чем успел подумать. Но князь удержался сам.
— Ворота держать закрытыми, — сказал он. — На стенах без стрелы. Пока.
Добрыня кивнул.
— А если полезут?
— Тогда уже не пока.
Он повернулся ко мне.
— Ты останешься внутри.
Я посмотрела на него.
Гридница тоже.
Тишина стала неловкой.
Ратибор понял раньше, чем я успела ответить. Усталость прошла по его лицу, как тень.
— Нет, — сказал он сам себе. — Не так.
Он выдохнул.
— Я хотел сказать: снаружи будет опасно.
— Это я поняла.
— И всё равно пойдёшь.
— Да.
— Знаю.
Он почти улыбнулся. Только глазами. Совсем на миг.
— Тогда пойдём.
Святозар шагнул вперёд.
— Я с вами.
Добрыня усмехнулся без веселья.
— Чтобы открыть ворота?
Святозар вспыхнул.
— Чтобы Черноречье говорило при своём.
— А я кто? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
И вот тут что-то дрогнуло.
Раньше он отвечал бы сразу: ты кровь рода, племянница, сестра, вещь, залог, долг. Сейчас слова не пришли. Потому что после всего сказанного в гриднице даже ему стало труднее произносить старую ложь.
— Ты… — начал он и замолчал.
— Вот именно, — сказала я.
Мы вышли к северным воротам.
Двор уже был полон людей. Кто-то бежал с водой от детского терема, кто-то тащил раненых из гридницы, кто-то шептал про Миронега под стражей. Стужин-град выглядел не победившим, а вскрытым. Как рана, из которой наконец вынули грязь, но кровь ещё не остановилась.
У ворот стояли Черноречские.
Борислав был впереди.
Я узнала его сразу, хотя никогда раньше не видела.
Плотный мужчина лет пятидесяти, в тёмной шубе, с серебром на поясе и мягким лицом, которое не обещало мягкости. Глаза — холодные, внимательные, хозяйские. Так смотрят не на людей. На землю, лошадь, договор, дочь, которую можно выдать вовремя.
Рядом с ним держали чёрный плат.
Для тела.
Для меня.
— Князь Ратибор! — крикнул Борислав. Голос у него был ровный, поставленный. — Черноречье пришло не за ссорой. Черноречье пришло за своей кровью.