Ратибор стоял у ворот, чуть впереди всех.
Бледный, больной, но такой, что даже рана в нём выглядела опасной.
— Твоя кровь стоит рядом со мной.
Борислав перевёл взгляд на меня.
Он смотрел долго.
Слишком долго.
И с каждой секундой в его лице становилось меньше родственного узнавания.
— Нет, — сказал он наконец. — Это не моя кровь.
Во дворе зашептались.
Святозар резко выдохнул.
А я почему-то почувствовала не страх.
Пустоту.
Эти слова должны были ударить. Но они лишь подтвердили то, что я давно знала: настоящую Милену в её родном доме тоже не видели. Там видели кровь. Удобство. Тишину. Плату за мир.
— Тогда зачем пришли? — спросила я.
Борислав чуть прищурился.
— Голос другой. Взгляд другой. Стоишь иначе. Моя племянница боялась тени собственного рукава.
— Видимо, в вашем доме тени были опаснее людей.
Святозар дёрнулся.
Борислав не посмотрел на него.
— Моя племянница не говорила бы так со старшим рода.
— Ваша племянница, возможно, вообще не хотела говорить с вами.
Его лицо осталось спокойным.
— Значит, слухи верны. Душа чужая.
Позади кто-то перекрестился.
Кто-то прошептал старое слово.
Я вдруг устала.
Не испугалась, не разозлилась — именно устала. От того, что моё право дышать снова превращают в спор между мужчинами.
— Допустим, — сказала я. — Что дальше?
Борислав поднял руку и указал на чёрный плат.
— Тогда тело Милены Черноречской должно быть возвращено роду.
Даже ветер будто остановился.
Ратибор шагнул вперёд.
— Осторожнее.
— Я осторожен, княже. Я не обвиняю. Я не говорю, что вы держите нечисть у себя в тереме. Не говорю, что Волчий дом украл тело девушки, отданной вам по договору. Я говорю только: если души нашей Милены нет, тело принадлежит Черноречью.
— Тело не конь, — сказала я.
Борислав посмотрел на меня.
— Женщина рода принадлежит роду до брака. После брака — мужу. После смерти — земле отцов.
— А если она жива?
Он улыбнулся.
Не зло.
Почти печально.
— Ты сама только что сказала: допустим, душа чужая.
— Я сказала это, чтобы услышать, как далеко вы зайдёте.
— До обычая.
— До могилы.
Он развёл руками.
— Если надо.
Святозар вдруг шагнул вперёд.
— Отец.
Борислав даже не повернул головы.
— Молчи.
Это слово ударило Святозара сильнее пощёчины.
Я увидела вдруг не хищника, которым он был в гриднице. А сына, который всю жизнь учился говорить чужим голосом и сейчас впервые услышал, как легко его самого стирают тем же словом.
— Нет, — сказал Святозар.
Борислав медленно повернулся.
— Что?
Святозар побледнел.
Но не отступил.
— Я сказал — нет.
Во дворе стало так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ногами коней за воротами.