И этим дал мне больше власти, чем любой княжий пояс.
Борислав снова посмотрел на меня.
— Тогда говори, кто бы ты ни была. Вернёшься в Черноречье? Тебе дадут покой. Омоют. Отпишут. Может, даже похоронят под именем Милены, если будешь тиха.
— Щедро.
— Или останешься здесь, где тебя будут звать ведьмой, чужой, причиной войны и слабостью князя.
— Звучит знакомо.
— В Стужине тебя не защитят вечно.
— Черноречье уже однажды не защитило совсем.
Он чуть склонил голову.
— Ты не она.
— А вы и её не слушали.
Молчание.
Я сделала шаг вперёд.
Добрыня напрягся, но не остановил. Ратибор тоже.
— Я не знаю, куда ушла настоящая Милена, — сказала я. — Умерла ли она в ту ночь, спряталась ли где-то внутри меня, позвала ли меня сама или нас обеих втянуло старым обетом. Я не знаю. Но я знаю, что она не была вашей вещью. И это тело больше не будет вашей вещью. Ни живым, ни мёртвым.
Борислав смотрел холодно.
— Значит, ты выбираешь Волчий дом.
— Нет.
Я повернулась и посмотрела на Ясну, которая стояла у крыльца под охраной Варки. На Малушу. На Варку. На Яромиру, бледную и молчаливую. На Всеславу с ключами. На Ратибора, едва держащегося на ногах, но не отступившего.
— Я выбираю себя. А где я после этого останусь — решу сама.
Борислав впервые разозлился.
Не сильно. Но в его глазах появилось что-то живое и злое.
— Женщина без рода долго не живёт.
— Ошибаетесь, — сказала я. — Четыре жены вашего врага доказали обратное. Даже мёртвые живут дольше, если их наконец называют по именам.
Святозар медленно вышел вперёд и встал между мной и воротами.
Не совсем рядом со мной.
Но уже не рядом с отцом.
— Черноречье не заберёт её силой, — сказал он.
Борислав посмотрел на сына.
— Ты выбираешь чужой дом?
Святозар побледнел.
— Я выбираю не тащить женщину на погребальном плате, пока она стоит и говорит.
Это было мало.
Но для Святозара — почти невозможное.
Борислав это понял.
— Тогда ты тоже можешь остаться среди волков.
Святозар не ответил.
Он только сжал зубы.
Борислав поднял руку.
Черноречские люди за воротами зашевелились.
Ратибор сказал тихо:
— Не советую.
— Я пришёл по обычаю, княже. Но могу уйти по крови.
— Уйдёшь по снегу, пока можешь.
В голосе Ратибора снова появился тот самый металл, от которого люди выпрямлялись сами.
Борислав усмехнулся.
— Вы больны.
— И потому нетерпелив.
Добрыня чуть улыбнулся краем рта.
Ворота оставались закрыты.
Между нами стояло дерево, железо и слишком много невысказанной войны.
Наконец Борислав отступил на шаг.
— Хорошо. Сегодня Черноречье не проломит ворота. Не потому что боится, а потому что хочет, чтобы все роды услышали: Волчий дом держит у себя чужую душу в теле Черноречской дочери.