— Она изменилась, — сказал Святозар. — Да. Она не та Милена, которая уезжала. Но ты ведь и ту не знал.
Борислав смотрел на сына.
— Осторожно, мальчик.
— Я не мальчик.
— Тогда не говори как глупый.
Святозар сжал кулаки.
— Мы отдали её сюда.
— Ради мира.
— Зная, что первые четыре жены умерли.
Борислав молчал.
Это молчание было признанием громче слов.
Ратибор повернул голову ко мне.
Не с удивлением.
С болью.
Он знал, что Черноречье могло догадываться. Но услышать это вслух — другое.
— Ты знал, — сказал Святозар отцу. — И всё равно отправил её.
— Я отправил дочь рода туда, где её кровь была нужна.
Фраза легла на двор холодным камнем.
Вот он.
Человек, который не держал ножа у горла Милены. Не подсыпал ей трав. Не запирал дверь.
Просто отдал её туда, где смерть могла стать поводом.
— Дочь рода не спрашивает, куда её ведут, — продолжил Борислав. — Она идёт туда, где роду нужна её кровь.
Я вдруг почти услышала другую Милену.
Тихую. Испуганную. С тонкими запястьями. Как она стоит перед этим человеком, опустив глаза, и не спрашивает. Потому что уже знает: ответ будет хуже молчания.
— А если она не хочет? — спросила я.
Борислав посмотрел на меня, как на ребёнка.
— Женщина не всегда знает, чего хочет. Род знает лучше.
Святозар дёрнулся к нему, но Добрыня перехватил его плечом.
Не грубо. Остановил.
— Не здесь, — сказал воевода.
Святозар тяжело дышал.
— Ты хотел её смерти, — сказал он отцу.
— Я хотел силы рода.
— Это одно и то же?
— Иногда.
Я закрыла глаза на миг.
В этом мире страшные люди редко считали себя страшными.
Они просто любили род сильнее отдельного человека.
Ратибор сделал шаг к воротам.
— Милена не будет возвращена.
Борислав улыбнулся.
— Милена?
— Да.
— Вы сами слышали: она признала чужую душу.
— Я слышал женщину, которая спасла мою дочь, назвала убийц моих жён и стояла против тех, перед кем молчали мужчины. Этого мне достаточно.
— Вам, может быть. Роду — нет.
— Твой род больше не имеет над ней права.
— По какому обычаю?
Ратибор замолчал.
На миг.
Я увидела, как тяжело ему даётся это молчание. Он мог приказать. Мог сказать: «Она моя жена». Мог закрыть меня своим именем, как щитом.
Но это снова сделало бы меня вещью.
Только теперь Волчьей.
Он повернулся ко мне.
— По её слову.
Ветер ударил в лицо.
И это было почти больно.
Потому что никто в этом мире ещё не отдавал мне право так просто.
Не как милость.
Как факт.
Борислав тоже понял.
— Женское слово против родового договора?
— Да, — сказал Ратибор.
— Вы стали слабее, княже.
— Возможно.
— Раньше вы бы просто взяли.
— Раньше у меня под крышей умирали женщины.
Борислав замолчал.
Я смотрела на Ратибора и чувствовала, как всё внутри дрожит. Не от любви. Не только. От того, что человек, привыкший владеть, сейчас публично отказался владеть мной.