— Она права, — сказал он наконец.
— Кто?
— Хвоя.
Он сложил бересту аккуратно.
— Ладу я уже потерял. Хвою не имею права искать.
Это было не искупление.
Но, возможно, первый честный поклон перед чужой свободой.
Через семь дней после совета Ясна впервые засмеялась во дворе.
Не тихо.Не испуганно.Не как ребёнок, который проверяет, не рассердится ли кто-то на радость.
По-настоящему.
Рада поскользнулась у колодца, Малуша попыталась её поймать и сама села в снег. Варка закричала, что у неё вокруг одни дурные козы, а Ясна вдруг засмеялась так звонко, что даже стражник у ворот улыбнулся и сразу сделал вид, что это от мороза.
Я стояла на крыльце и слушала.
Ратибор вышел следом.
— Что? — спросил он.
— Ничего.
Он посмотрел во двор.
Ясна уже лепила снежного волка. Тот больше напоминал толстого пса, но никто не решался сказать ей это вслух.
— Она смеётся, — сказал Ратибор.
— Да.
Он молчал.
Потом тихо произнёс:
— Я забыл, как это звучит.
Я не нашла ответа.
Иногда слова только мешают.
Он взял мою руку.
Не при всех, не как знак власти, не чтобы удержать. Просто коснулся пальцами.
И отпустил раньше, чем кто-то успел увидеть слишком много.
Но я успела.
Вечером Климент принёс новую страницу летописи.
Не мне — Ратибору.
Но князь, прочитав, молча передал её мне.
Там было написано:
«И с того дня в Стужской земле велено было писать имена жён полностью, без умолчаний, без ложных смертей и без слов “так было нужно”. И если женщина княжьего дома умирала, прежде спрашивали не богов, а живых: кто стоял у двери, кто держал чашу, кто велел молчать».
Я провела пальцем по последней строке.
— Слишком смело для церковной книги.
Климент устало улыбнулся.
— Я сначала написал мягче. Варка сказала, что если я опять напишу мягко, она окунёт меня в прорубь.
— Варка укрепляет письменность.
— Не тем способом, каким я ожидал.
Ратибор посмотрел на страницу.
— Оставить.
Климент поклонился.
Когда он ушёл, я заметила на краю листа маленькую приписку Остромира:
«Пятая жена жива».
Неровно.
Чересчур крупно.
Почти по-детски.
И именно поэтому — правильно.
Ночью мне снова приснился белый коридор.
Не страшный. Просто далёкий.
Я шла по нему и слышала за спиной стук колёс каталки, голос следователя, капли воды в раковине. На двери висела табличка: «А. Морозова».
Я открыла её.
За дверью был не морг.
А дальний терем.
Письмо Милены лежало на столе. Рядом — мой новый пояс, черноречский нож и маленький пустой круг, который я ещё не решила, чем заполнить.
Я проснулась до рассвета.
За окном серел снег. В печи тлели угли. Где-то далеко ударил утренний колокол.
Я поднялась, подошла к столу и взяла иглу.