Я показала на сосуд.
— Смесь сегодня была крепче. Дуня это заметила. Ясна почувствовала. И только вы называете это слабой кровью.
Дуня побледнела.
— Госпожа…
Ждан резко повернулся к ней:
— Ты это сказала?
Дуня сжалась.
— Я только…
— Она сказала правду, — перебила я.
Ждан посмотрел на меня почти с ненавистью.
— Правда? Твою правду в этом доме ещё проверить надо. Может, это ты подменила смесь. Пришла, вынюхала, нашла удобные слова. Кто знает, что черноречская жена принесла в рукавах?
Любомир наконец оттолкнулся от косяка.
— Полегче, лекарь.
Ждан не сразу, но замолчал.
— Князь узнает, — сказал он мне тихо. — Что его жена ходит по кухне и мутит людей.
— Пусть узнает.
— Смелость после горячки?
— Нет. Привычка не молчать, когда ребёнок чуть не умер.
— Осторожнее с такими словами. В этом доме от них пахнет колдовством.
Он развернулся и вышел.
Только после этого кухня снова задышала. Кто-то тихо охнул. Кто-то принялся слишком громко стучать ножом. Дуня смотрела на меня с ужасом.
— Зря вы меня впутали, госпожа.
— Ты ничего не сделала плохого.
Она усмехнулась коротко и горько.
— У нас за это не всегда наказывают.
Любомир подошёл ближе.
— Всё? Или ещё решите обыскать лекарскую сумку?
— Есть такая мысль.
— Не сегодня.
— Почему?
Он наклонился ко мне и сказал почти весело, но глаза у него были серьёзные:
— У нас вопросы живут недолго, княгиня. Особенно те, что ходят без охраны.
— Это предупреждение?
— Добрый совет.
— В этом доме все советы звучат как угроза.
— Потому что добрые люди у нас редко доживают до старости.
Он взял со стола кувшин с горячей водой и протянул Малуше.
— Вы хотели воду. Вода есть. Теперь обратно.
Я поняла: спорить бесполезно. Пока.
Мы вышли из кухни. В коридоре было прохладнее, и я вдруг почувствовала, как сильно устала. Колени дрожали. Пальцы всё ещё пахли горьким корнем.
Малуша несла кувшин, будто в нём была не вода, а моя последняя надежда.
На полпути нас догнала Дуня.
Она шла быстро, но остановилась на расстоянии, положенном между кухонной женщиной и княжьей женой.
— Госпожа.
Любомир обернулся.
— Дуня.
— Я на миг.
Он внимательно посмотрел на неё, потом сделал вид, что поправляет ремень у ножа. То есть дал миг.
Дуня подошла ближе и заговорила так тихо, что я едва услышала:
— Такой горький корень… его не только княжне давали.
Я замерла.
— Кому?
Дуня сглотнула.
— Первой княгине. Добраве Светлой. После родов. Всё говорили — для сил.
У меня похолодели руки.
Добрава.
Первая жена.
Мать Ясны.
— Кто велел? — спросила я.
Дуня быстро оглянулась.
— Тогда я молодой была. Не всё помню.
— Дуня.
Она посмотрела мне прямо в глаза. В её лице было не желание сплетничать. Страх.