Он даже рассмеялся.
— Тебе? К дружинникам?
— Открывай, пока он не умер.
— Князь велел…
— Князь велел, чтобы я не умерла. Про остальных не уточнял.
Малуша схватила меня за рукав.
— Вас туда не пустят.
— Значит, будем идти, пока не остановят.
Засов снаружи не поднялся.
Я ударила ладонью по двери.
— Любомир! Если ты рядом и опять делаешь вид, что случайно проходил, сейчас самое время!
Тишина.
Потом послышался знакомый голос:
— Княгиня, вы пугающе быстро поняли мой способ жить.
— Открывай.
— Там кровь.
— Я заметила.
— Там мужчины.
— Они тоже заметили?
Любомир тихо усмехнулся. Засов поднялся.
— Я скажу, что не успел вас удержать.
— Скажи, что пытался. Это звучит правдоподобнее.
Мы вышли во двор.
Холод ударил в лицо, но запах крови был сильнее. Свежая кровь на морозе пахнет особенно резко — железом, солью, страхом. Дружинники расступались неохотно, с удивлением и раздражением. Женщина среди них была лишней. Княжья жена — ещё хуже.
На снегу лежал совсем молодой парень. Лет семнадцать. Может, восемнадцать. Лицо серое, губы сжаты, глаза широко открыты. На бедре — глубокая рана, рваная, грязная. Кровь толчками вытекала между пальцами мужчины, который пытался её зажать.
Рядом стоял Ждан. Он уже держал в руках железную полосу, которую слуга совал в угли жаровни.
— Прижечь, — сказал он. — И крепкого макового настоя. Чтобы не бился.
Я увидела железо.
Чёрное. Закопчённое. С налипшей грязью.
— Не трогать.
Ждан обернулся.
На миг на его лице появилось такое выражение, будто он увидел не меня, а болезнь, которая вернулась.
— Уведите княгиню.
— Если прижжёте этим, он может умереть не от крови, а от гнили в ране.
— Что?
— Грязное железо. Грязные руки. Глубокая рана. Потом жар, отёк, гной, смерть. Хотите короче? Вы его добьёте.
Дружинники загудели.
— Баба лекаря учит, — сказал кто-то.
— Княгиня кровь увидела и решила, что умная стала.
Я опустилась на колени рядом с раненым. Мужчина, державший рану, попытался меня оттолкнуть, но я перехватила его запястье.
— Дави выше. Сильнее. Вот так.
Он растерянно подчинился.
Раненый застонал.
— Как зовут? — спросила я.
Парень не ответил. Губы дрожали.
Кто-то рядом сказал:
— Микула.
— Микула, смотри на меня. Не закрывай глаза.
— Больно, — выдохнул он.
— Знаю. Это хорошо.
Он моргнул.
— Хорошо?
— Значит, живой.
За моей спиной раздался тяжёлый голос:
— Что здесь творится?
Толпа расступилась.
Добрыня Каменный был именно таким, каким его следовало назвать. Не просто крупным — плотным, тяжёлым, собранным из костей, мяса и привычки командовать. Седина в бороде, широкий нос, старый шрам через подбородок. Он посмотрел на меня так, как смотрят на трещину в стене крепости: неприятно, неожиданно, но надо понять, насколько опасно.