— Княгиня, — сказал он. — Это не место для вас.
— Для него тоже не место умирать в снегу.
— Ждан лечит.
— Ждан собирается жечь грязным железом.
Ждан шагнул вперёд.
— Воевода, велите убрать её.
Добрыня не сразу ответил. Посмотрел на рану. На железо. На мои руки.
— Ты можешь сделать лучше?
— Могу попытаться не сделать хуже. Нужен кипяток. Много. Чистая ткань. Мёд. Крепкая нить. Острый нож — чистый, не тот, которым только что резали ремень или мясо.
Дружинники снова загудели.
Добрыня прищурился.
— Мёд?
— На рану. Потом объясню.
— Нить?
— Если сосуд не перебит полностью, надо стянуть края. Хотя бы частично. И остановить кровь.
Ждан почти задохнулся от злости.
— Она несёт бред.
Я подняла на него глаза.
— А вы несёте грязное железо.
Кто-то из дружинников хмыкнул. Ждан резко повернулся, но не понял, кто именно.
Добрыня вдруг сказал:
— Дать, что просит.
Ждан застыл.
— Воевода!
— Если парень умрёт, ты скажешь, что баба виновата. Если выживет — скажешь, что боги смиловались. Тебе всё равно найдётся слово.
В толпе стало тише.
Я посмотрела на Добрыню внимательнее.
Каменный — не значит глупый.
Воду принесли быстро. Ткань тоже. Мёд — из кухни, в маленьком горшке. Нож Добрыня вынул свой, протянул рукоятью ко мне.
— Чистый?
— Для врагов — да.
— Для раны надо лучше.
Я опустила нож в кипяток. Потом велела Малуше держать ткань над паром. Девушка была белая как мел, но руки у неё слушались.
— Микула, — сказала я. — Сейчас будет больнее.
Он слабо усмехнулся.
— Обрадовала, княгиня.
— Зато честно.
Я промыла рану. Он закричал.
Дружинники напряглись, кто-то ругнулся, но Добрыня поднял руку, и никто не двинулся.
Кровь шла всё ещё сильно, но не так страшно, как сначала. Плохо. Но не безнадёжно.
Я работала быстро. Не так, как в операционной. Не так, как надо. Как возможно. Грязный двор, снег, чужие взгляды, слабое тело Милены, дрожащие пальцы. Но внутри поднималось старое рабочее спокойствие. Рана. Кровь. Давление. Очистить. Свести края. Не дать человеку уйти.
Ждан стоял рядом и молчал.
Слишком молчал.
Я чувствовала его злость спиной.
— Мёд, — сказала я.
Малуша подала горшок.
Я нанесла тонкий слой на чистую ткань и прижала к ране.
— Зачем сладость на мясо? — спросил кто-то.
— Чтобы гниль меньше брала, — ответила я.
— Мёд гниль гонит? — недоверчиво спросил дружинник.
— Иногда лучше, чем лекарь.
Любомир у меня за спиной тихо сказал:
— Княгиня, вы удивительно любите стоять у края.
— Это не край. Это бедро.
Малуша издала странный звук — то ли плач, то ли смешок.
Когда перевязка наконец держалась, я почувствовала, что сама вот-вот сяду в снег. Перед глазами поплыло. Слишком много напряжения, слишком мало еды, слишком слабое тело.