— Надо.
Она открыла пузырёк, понюхала и тут же сморщилась.
— Пахнет болотом.
— Главное, чтобы не смертью.
— У нас это часто одно и то же.
Малуша осторожно втерла мазь в кожу моей левой ладони. Туда, где, по словам Ставры, должны были резать. Потом обмотала запястье тонкой льняной полосой, будто для обряда. Сверху — красная нить. Не защита. Украшение. Так должно было выглядеть.
— Если спросят, — прошептала она, — скажем, что Черноречские так берегут брачную руку.
— Поверят?
— Нет.
— Хорошо. Значит, будут смотреть на повязку, а не на то, что под ней.
Она подняла на меня глаза.
В них был страх. И упрямство.
— Госпожа.
— Да?
— Если станет плохо… вы сразу скажите. Не терпите.
Я почти улыбнулась.
— Ты говоришь со мной как с ребёнком.
— Потому что взрослые здесь хуже слушаются.
В дверь постучали.
Не грубо. Торжественно.
Малуша вздрогнула и быстро спрятала пузырёк за пазуху.
За мной пришла Всеслава.
Сегодня ключница была в чёрном, без единого лишнего украшения. Только ключи на поясе. Даже они звенели тише обычного.
Она оглядела меня, задержалась взглядом на повязке.
— Что это?
— Брачная рука должна быть закрыта до огня, — ответила Малуша быстрее меня.
Всеслава посмотрела на неё.
Долго.
Потом сказала:
— Сегодня лучше говорить меньше.
— Я стараюсь, — прошептала Малуша.
— Старайся сильнее.
На дворе уже темнело.
Стужин-град будто задержал дыхание. В детинце не смеялись, не спорили, не стучали лишним железом. Люди стояли вдоль пути молча. Женщины у крылец, дружинники у стен, слуги с факелами. Я шла между ними и чувствовала, как каждое лицо превращает меня в знак.
Пятая жена идёт к огням.
Посмотрим, примет ли её дом.
Посмотрим, умрёт ли она красиво.
Старое капище стояло за малой церковью, у внутренней стены, там, где снег был вытоптан до чёрной земли. Пять костров уже горели в кругу. Не большие — высокие, ровные, каждый в отдельной каменной чаше.
Первый — за род князя.
Второй — за род жены.
Третий — за землю.
Четвёртый — за мёртвых.
Пятый — за тех, кто ещё родится.
Малуша объясняла мне это раньше, но теперь слова стали телом. Огонь трещал. Дым тянулся к низкому небу. В воздухе пахло смолой, снегом, мёдом, кровью от свежезарезанного петуха и чем-то горьким.
Я сразу почувствовала это.
Горький корень.
Слабый запах. Спрятанный под травами и дымом.
Но я уже знала его слишком хорошо.
Ратибор стоял у первого огня.
Тёмный, неподвижный, в тяжёлой волчьей шубе. На груди — серебряная гривна. Лицо как камень. Только глаза выдали его, когда он увидел мою повязку.
Он понял.
Не всё, но достаточно.
Яромира стояла рядом с женщинами рода. Всеслава — чуть позади. Святозар Черноречский — у второго огня, с улыбкой, в которой не было тепла. Его люди держались за ним плотной тенью.