Ждан зло рассмеялся.
— И княжий лекарь тоже не нужен?
— Особенно княжий лекарь.
— Ты не имеешь права.
Я наконец поднялась.
Снег подо мной был растоптан, платье промокло, ладонь горела после обрядового пореза. Кровь снова пошла из раны, но я почти не чувствовала боли.
— Тогда вот моё право, Ждан. Князь выпил чашу, которую ты видел раньше меня. Ты стоял рядом, когда ему стало плохо. Ты первым предложил убрать меня, но не первым — воду. Ты хотел пустить ему кровь, хотя он и так бледен. И ты всё время смотришь не на него, а на то, успею ли я сказать лишнее.
Ждан побледнел.
— Это клевета.
— Нет. Это наблюдение.
Яромира подошла ближе.
Лицо у неё было страшное. Не от слёз. Слёз не было. От того, что страх она удерживала одной только волей.
— Если Ратибор умрёт, — сказала она тихо, — тебя разорвут раньше, чем я успею приказать.
— Знаю.
— И всё равно убираешь лекаря?
— Да.
Мы смотрели друг на друга.
Мать князя и пятая жена.
Женщина, которая всю жизнь спасала дом молчанием, и женщина, которая могла сейчас погубить себя одним лишним словом.
Яромира первой отвела взгляд.
— Добрыня. Князя в горницу. Ждана — под надзор. Пока сын не очнётся, лекарь не коснётся его без моего слова.
Ждан шагнул назад.
— Княгиня…
— Молчать.
Это слово у неё получилось почти как у Ратибора.
Дружинники подняли князя осторожно, но он всё равно застонал. Я пошла рядом, придерживая его голову и следя, чтобы дыхание не сорвалось. Толпа расступалась. Уже не как перед князем.
Как перед возможной смертью князя.
И перед женщиной, которую половина двора теперь считала причиной, а другая половина — единственным шансом.
В горнице Ратибора было жарко от натопленной печи. Слишком жарко.
— Окно, — сказала я. — Щель. Не сквозняк. Воздух.
Малуша метнулась к окну. Всеслава появилась у двери почти бесшумно, с чистыми тканями и тазом воды. Я даже не спросила, кто её позвал. В этом доме ключница приходила туда, где открывалась опасность.
Ратибора уложили на широкую лавку у стены. Мех сняли. Пояс ослабили. Гривна на его шее блестела тускло, как холодная рана.
— Все лишние — вон, — сказала я.
Никто не двинулся.
Добрыня посмотрел на меня.
— Кто лишний?
— Все, кто не держит воду, ткань, дверь или меч.
Он кивнул.
— Слышали.
Люди вышли. Остались Добрыня, Яромира, Всеслава, Малуша и Любомир у двери. Меньше не получилось бы. Для князя это, видимо, почти одиночество.
Ратибора начало мутить.
Хорошо.
Грубое, некрасивое, унизительное хорошо.
Я помогла ему повернуться, подставила таз. Он вырвал водой, мёдом и чем-то тёмным. Запах горького корня ударил так сильно, что Малуша закрыла рот ладонью.