Яромира отвернулась, но не вышла.
— Ещё воды, — сказала я.
— Он ослабнет, — тихо сказала она.
— Он уже ослаб. Теперь надо, чтобы яд не остался внутри.
Это было не настоящее лечение. Не больница. Не капельницы, не анализы, не антидоты. Почти слепая борьба с тем, что я понимала лишь по признакам.
Но иногда почти — лучше, чем ничего.
Прошло долгое время. Или мне показалось, что долгое.
Ратибор то приходил в себя, то снова проваливался. Пульс стал ровнее, но слабость держала его крепко. Я сидела рядом и считала вдохи.
Раз.
Два.
Три.
Не останавливайся.
Четыре.
Пять.
Не смей.
Он открыл глаза ближе к ночи.
Мутные, тяжёлые, но уже живые.
— Ясна, — хрипло сказал он.
Я наклонилась.
— С ней всё хорошо. Здесь её нет.
— Не пускать.
— Не пустим.
Он перевёл взгляд на меня. Кажется, не сразу узнал. Потом узнал.
— Ты… не пила.
— Я умная.
Губы его чуть дрогнули. Не улыбка. Тень.
— Упрямая.
— Это тоже.
Он попытался поднять руку, но не смог.
— Чаша…
— Пахла горьким корнем.
— Знал.
— И всё равно выпили?
— При всех.
Я сжала зубы.
— Вы невозможный человек.
— Князь.
— Сейчас вы пациент. Это ниже.
На этот раз тень улыбки стала чуть заметнее.
Потом он помрачнел.
— Нож?
— Вы прижгли лезвие. Там тоже что-то было.
Он закрыл глаза.
— Велемудр.
— Он первым назвал синий огонь знаком.
Ратибор снова открыл глаза. В них вернулся кусочек прежнего холода.
— Ждан?
— Либо виноват, либо очень хотел, чтобы я не успела помочь.
— Оба.
Слово было почти беззвучным.
Я наклонилась ближе.
— Что?
Он дышал тяжело. Слабость снова тянула его вниз.
— Не только… Ждан.
— Кто ещё?
Его взгляд скользнул к двери. Там стоял Добрыня. Дальше — тень Яромиры. Всеслава у печи. Малуша с водой.
Ратибор почти неслышно сказал:
— Сухая…
Я замерла.
— Что — сухая?
Он сжал пальцы на ткани.
— Рука…
И снова провалился в темноту.
Я осталась сидеть рядом, не двигаясь.
Сухая рука.
Миронег Сухорукий.
Имя ещё не прозвучало вслух, но уже встало в комнате, как чужой человек у двери.
Яромира медленно повернулась ко мне.
Она услышала.
Всеслава тоже.
Добрыня — не уверена.
Малуша точно нет.
— Он бредит, — сказала Яромира.
Слишком быстро.
Я подняла на неё глаза.
— Возможно.
— После яда люди говорят пустое.
— Иногда после яда люди говорят то, что слишком долго держали при себе.
Её лицо стало каменным.
— Пока князь не очнётся, ты не произнесёшь этого за пределами комнаты.
— Я и не собиралась.
— Собиралась.
— Да, — честно сказала я. — Но пока не произнесу.
Яромира смотрела на меня долго.
Потом тихо сказала:
— Теперь ты понимаешь, почему вопросы убивают?
Я посмотрела на Ратибора.
На мужчину, который выпил яд, чтобы не дать толпе разорвать меня у огней. На князя, который мог приказать, запереть, заставить, но выбрал принять чашу. На человека, виновного в молчании — и впервые наказанного за попытку заговорить действием.