Она часто раздражалась, когда ей не позволяли восстанавливаться так быстро, как хотелось, отмахиваясь от предупреждений Хелены о равновесии — что исцеление отнимает у тела гораздо больше, чем естественное восстановление; слишком много — и это могло убить её. Что всегда есть цена, которую кто-то должен заплатить.
Лилу это никогда не волновало. Единственное, что имело значение для неё — защищать Люка.
Горный снег покрыл поместье несколькими днями позже, отрезав Спайрфелл от остального мира, и жизнь перешла в однообразную рутину, пока не настала третья сессия трансференции.
И снова сознание Хелены было раздавлено до грани забвения, до самого момента сингулярности, когда Феррон сплёл свой разум с её.
На этот раз она почувствовала, как он моргнул, и её собственные глаза закрылись. Ею управляли — не физически, а через теперь уже разделённый ими ментальный ландшафт. Она ощущала, как его разум ориентируется в узорах её собственного, как его сознание пытается склонить её.
С его присутствием она наконец смогла ощутить странную форму своих мыслей, неестественные изгибы, которыми они шли.
Большая их часть была плавной — гладкие каналы уклонения, которые отказывались сворачивать с выбранного пути, — но там была трещина, будто одна часть была создана отдельно.
Она почувствовала, как Феррон заметил это, и прежде чем он успел направиться туда, она отреагировала.
Саморазрушительная волна отчаяния взорвалась изнутри неё, словно бомба, разорвавшаяся в её голове.
Феррон исчез. Всё исчезло.
Когда она пришла в сознание, она едва могла формировать мысли. Вибрации её собственного дыхания причиняли боль, как язык кнута, хлещущий по разуму.
У неё не было особого жара, но и лучше ей не становилось спустя несколько дней.
В её снах люди толпились вокруг неё. Десятки. Каждый раз, когда она засыпала, они тянули её под воду и топили. Безкровные руки хватали её. Ледяная вода наполняла лёгкие. Её руки и ноги выкручивали и дёргали. Обломанные ногти царапали кожу. Пальцы цеплялись за её рот, тянули вниз за челюсть, пока та не отсоединялась. Ногти вонзались в её глазные яблоки — и она так и не умирала.
Она всё тонула и тонула.
Она просыпалась, захлёбываясь и задыхаясь, когда её тело пыталось изгнать призрачную воду из лёгких. Она не могла заставить рот работать. Её зрение было перевёрнутым.
Она узнала голос заикающегося специалиста по разуму, говорившего что-то о том, что разум сложен и до конца не изучен, что состояние Хелены беспрецедентно, и что остаётся лишь ждать и наблюдать, что произойдёт.
Когда она наконец начала восстанавливаться, ей казалось, будто часть её умерла.