— Это ты отдал меня ему, — сказала она, и голос был полон ярости. — И сейчас, и после войны. Таковы были условия. Ты сказал: либо Феррон, либо проигрыш. И я выбрала его. Когда вообще предполагалось, что он должен будет меня отпустить?
Она неровно вдохнула. — Ты сам сказал сделать меня для него миссией. Сейчас он переменчив, и, возможно, другого такого момента у него больше никогда не будет. Если ты считаешь, что то, что я делаю, слишком опасно, тогда дай мне другой вариант, потому что это — единственный способ дать тебе то, чего ты требовал.
Она видела злость у него в глазах, но он молчал.
Чего он вообще от неё ожидал? Что вивимантия способна породить в Ферроне одержимость без ощущения нужды? Что это кран, который можно открыть и закрыть? Разве никто из них не понимал, что такое вивимантия на самом деле?
Кроутер сидел и смотрел на неё, и она почти видела, как у него в голове переставляются фигуры, как он пересчитывает стратегию, пытаясь решить, что делать дальше. Когда он молчал ещё несколько минут, она наконец развернулась и вышла.
Коридоры Башни казались слишком тёплыми и душными в летний зной. Хелене не хватало воздуха.
Она вышла на небесный мост.
Внизу Люк и Лила спарринговались со своим подразделением, а Сорен выкрикивал замечания к их технике. Вокруг уже собралась небольшая толпа зрителей.
Зная Илву, она, скорее всего, велела Сорену или Лиле чем-то занять Люка, чтобы он не изводил себя мыслями о лаборатории у Западного порта.
Боевая алхимия могла быть такой красивой, что почти забывалось, для чего она существует на самом деле, и какое непрекращающееся уродство оставляет после себя.
Хелена стояла, слушая крики восхищения внизу, и сердце у неё ныло.
Она всегда думала, что ради друзей способна на что угодно. Ей не нужна была благодарность, лишь тихое знание, что она сделала необходимое. Прагматизм давно украл у героизма всякий блеск, и она всё говорила себе, что так и надо...
Но ей было так одиноко.
Пальцы её сомкнулись на пустом амулете, и острые лучи царапнули ладонь. Эта глухая пустота теперь не проходила никогда — медленно растущая рана, которую она не могла залечить.
Она больше не могла починить саму себя, а никто вокруг, похоже, даже не собирался замечать, что она ломается.
Ты совсем одна, и когда война закончится, ты всё равно останешься одна.
Она моргнула, и фигуры внизу расплылись в золотые и серебряные ореолы.
ТОЙ НОЧЬЮ ОНА ИЗУЧАЛА массив с новой, болезненной срочностью. Он уже стал для неё привычным зрелищем, но стоило позволить себе увидеть его заново целиком — и он вновь поражал пугающей красотой. Чтобы спроектировать нечто настолько сложное, нужен был алхимик с безупречной точностью.