Его правая рука упёрлась в матрас у её головы, и он повернул её подбородок так, что она вынуждена была смотреть прямо на него
Сердце дрогнуло.
Зрачки его были сжаты, а серый цвет глаз напоминал грозу.
Холодные пальцы скользнули по линии её челюсти к виску. Она лежала, остро ощущая почти-касание его тела, пока его резонанс пронзал её разум.
Сознание Хелены стало похоже на перевёрнутый снежный шар — мысли крутились в вихре, будто снежинки в стекле.
Это было не перенесение, но она всё же смутно чувствовала его разум через связь. Испытывала его насмешку над её бесчисленными мыслями о том, как убить его — целое созвездие фантазий. Он равнодушно пролистывал их одну за другой, затем погрузился глубже, наблюдая её робкие вылазки по дому, прогулки во дворе, столкновения с некротраллами, украденную газету, Страуд.
Единственным моментом, когда она ощутила в нём хоть какое-то движение, была её постоянная мысль о Люке — масштаб её горя.
А потом — она вновь в своей комнате, тянется за плащом, он закрывает дверь, и она уже знает, что сейчас произойдёт.
Воспоминание растаяло, как туман под ярким солнцем. Хелена лежала на кровати, а Феррон стоял над ней с презрением на лице. Он резко отдёрнул руку.
— У меня нет никакого желания прикасаться к тебе , — сказал он с насмешкой. — Твоё присутствие здесь и так оскорбительно.
— Маленькое утешение, — сухо сказала Хелена. Это было не самое остроумное возражение, но у неё снова пульсировала голова, как будто свежий стяг с раны содрали, пока кожа ещё не успела затянуться.
Он выпрямился, и она подумала, что он, обидевшись, выйдет, поэтому быстро задала вопрос, мучавший её:
— Ты убил Принципата Аполло?
Он приостановился, оперся о столб кровати, скрестив руки и наклонив голову набок. — Неофициально, — сказал он.
— Но это был ты, не так ли? — чем больше она об этом думала, тем более уверенной становилась.
— Ты не помнишь? — Он покачал головой. — Ты вообще что-нибудь делала во время войны? Судя по тому, как Холдфасты тебя выставляли напоказ, можно было бы думать, что ты хотя бы пыталась быть полезной, но у тебя самое заурядное личное дело, которое я когда-либо видел. — Он фыркнул. — Сколько лет жизни ты провела в той больнице? И ради чего? Спасая людей, которым было бы лучше, если бы ты позволила им умереть. Но нет, ты их чинила и отправляла обратно страдать ещё немного. — Он медленно улыбнулся. — Может, Страуд ошибается, и ты на самом деле сочувствовала нашему делу.
Он не мог ранить её сильнее, чем ударил этими словами. Все те годы. Все те люди, которых она исцеляла, её резонанс, сшивавший их, чтобы они могли жить и сражаться дальше — и ради чего? Чтобы их мучили до смерти, или порабощали, или — чего хуже?