Потом сказала:
— Не знаю. Видела только рукав. Тёмный. Богатый. Не дружинный.
— Сухая рука? — спросила я.
Она покачала головой.
— Руки не видела. Голос слышала.
— Чей?
— Старый. Шелестящий. Сказал: «Беременная кровь опаснее пролитой».
Я сжала пальцы.
Добрыня тихо выругался.
Любомир перестал улыбаться окончательно.
— Рогнеда была беременна, — сказала я.
Варка опустила руку.
— Да.
— Кто знал?
— Она. Я. Может, Добрава, если бы жива была. Ратибор — нет.
— Почему не сказала ему?
Варка резко повернулась ко мне.
— А когда? Когда её вытаскивали из воды синюю? Или когда Ждан сказал, что сердце остановилось от жара? Или когда Велемудр объявил: земля забрала гордую? Или когда Яромира велела мыть тело быстро и молча?
Я не ответила.
— Я хотела, — продолжила она уже тише. — Дура старая, хотела. Взяла рубаху её спрятать. Там следы были. Не только воды. Синяки. Кровь. Трава на вороте. Но ночью ко мне пришли.
— Кто?
— Твердята. Сказал: у банщицы внучка есть. Маленькая. Коса жидкая, кашляет зимой. Сказал, дети часто падают в прорубь.
Варка закрыла глаза.
— Я спрятала рубаху. И молчала.
В её голосе не было оправдания.
Только факт.
Как у Ратибора.
Как у всех в этом доме, кто однажды выбрал молчание, а потом не смог выйти из него без крови.
— Где рубаха? — спросила я.
Варка посмотрела на печь.
— Там же, где черновик.
Она подошла к старой каменке. Присела с трудом. Руками, красными от вечной воды и пара, стала вынимать из нижнего ряда плоский камень.
Добрыня шагнул помочь.
— Не трогай, — рявкнула она.
Он остановился.
— Это женская печь, воевода. Она мужские руки не любит.
Любомир тихо пробормотал:
— У нас теперь даже печи с характером.
Варка поддела камень ножом, крякнула и вынула. За ним открылась узкая тёмная полость. Она засунула туда руку почти по локоть и достала свёрток, обмотанный промасленной тканью.
На ткани были старые пятна.
Не все от воды.
Она положила свёрток на лавку.
— Вот.
Я не сразу развернула.
Почему-то стало страшно.
Не за себя.
За то, что внутри снова окажется женщина, которую никто не спас.
Сначала была рубаха.
Женская, льняная, когда-то белая. Теперь серо-жёлтая от времени. На вороте — бурые пятна. На рукаве — порванная вышивка. У горла ткань растянута, будто за неё хватались.
Я аккуратно разложила её.
— Синяки на теле были где? — спросила я.
Варка не удивилась вопросу.
— На плечах. На предплечьях. Под подбородком. Пальцы.
Я показала на ворот.
— Здесь тоже. Ткань тянули вверх. Могли удерживать за рубаху, пока давили вниз.
Добрыня отвернулся.
Он видел много смертей. Но женская рубаха с чужим горлом иногда страшнее поля боя.