Ратибор наклонился чуть ближе.
— Ты думаешь, я твой главный страх. Ошибаешься. Пока они боятся меня, они не трогают тебя. Пока.
Я ненавидела, что его слова звучали разумно.
— Тогда почему вы меня трогаете?
— Потому что ты принесла опасность к моей дочери.
— Опасность была в её чаше.
— Тихо.
— Нет.
Он стукнул ладонью по столу.
Не сильно. Но я всё равно вздрогнула.
— Ты не понимаешь, о чём говоришь.
— Понимаю. Ребёнку дали настой. После него ей стало плохо. Надо выяснить, кто готовил, кто велел, кто приносил. Это не мистика. Не дурной знак. Не слабая кровь.
— Я сказал: тихо.
— Почему?
Он отвернулся.
Впервые за весь разговор.
И это было признанием.
— Потому что если в княжьем доме травят ребёнка, это не болезнь, — сказала я медленно. — Это заговор.
Ратибор молчал.
— А если заговор есть, значит, у него есть цель. И люди. И тот, кому выгодно, чтобы все называли это слабостью крови.
— Ты не произнесёшь этого за пределами этой комнаты.
— Я должна молчать?
— Да.
— Пока не умрёт кто-то ещё?
Он резко повернулся.
— Думаешь, правда спасает? Правда поднимает роды на роды. Правда открывает ворота врагу. Правда превращает детскую горячку в повод для резни.
— Неправда превращает убийство в привычку.
Его глаза потемнели.
Я услышала собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком частое.
Но отступать уже было нельзя.
— В моём мире, — сказала я тише, — я видела, как люди прячут смерть за удобными словами. Несчастный случай. Болезнь. Сама виновата. Упала. Утонула. Сошла с ума. Слишком слабая. Слишком громкая. Слишком неудобная.
Ратибор не перебивал.
— А потом тело всё равно рассказывало правду. Синяк не появлялся сам. Яд не лился в рот без руки. Дверь не запиралась без ключа.
Он смотрел на меня уже иначе.
Не мягче. Нет.
Осторожнее.
— Что ты сказала?
Я поняла, что выдала слишком многое. Но слово уже ушло.
— Мёртвые не лгут, княже, — сказала я. — За них лгут живые.
Тишина стала тяжёлой.
Где-то снаружи хлопнула дверь. Далеко. Во дворе крикнули лошадь. Потом снова всё стихло.
Ратибор стоял очень прямо, но лицо его изменилось. На один короткий миг в нём мелькнула боль. Не злость. Не подозрение.
Боль.
Такая быстрая, что другой мог бы не заметить.
Я заметила.
Он подошёл ко мне почти вплотную.
— В этом доме, — сказал он низко, — мёртвые должны молчать.
— Потому что так удобнее живым?
— Потому что одно имя может стоить сотни жизней.
— Или потому что одно имя может назвать убийцу.
Его рука резко поднялась.
Я не успела отшатнуться.
Но он не ударил.
Он только коснулся пальцами моей гривны. Холодное серебро чуть сдвинулось на коже. Жест был почти невесомым, но власти в нём было больше, чем в крике.