— Несправедливо.
Малуша посмотрела на меня так, что я поняла: справедливо.
Мы вышли из дальнего терема. На этот раз дверь открыли без скрипа, но засов снаружи всё равно поднял караульный. Я поймала себя на том, что уже узнаю этот звук. Железо по дереву. Короткий стук. Маленькое напоминание: твоя свобода зависит от чужой руки.
На дворе было светлее, чем утром, но теплее не стало. Снег под ногами слежался, небо висело низко, серое, как мокрое полотно. У стен тренировались дружинники. Звон мечей ударял по воздуху. Несколько мужчин обернулись, когда меня повели мимо, но быстро отвернулись: видимо, после приказа Ратибора смотреть на пятую жену слишком жадно стало опасно.
И всё же я чувствовала их взгляды спиной.
Главный терем стоял ближе к гриднице. Выше, шире, богаче. На крыльце — резные столбы с волчьими мордами, под крышей — пучки сухих трав и красные ленты. Не украшение. Знак. Оберег. Предупреждение.
Внутри пахло теплее: хлебом, дымом, шерстью, воском, сушёными яблоками. Но от этого спокойнее не стало. Здесь было слишком много людей и слишком мало случайных движений.
Женщины сидели вдоль стен. Кто-то вышивал. Кто-то перебирал шерсть. Кто-то кормил ребёнка. Но стоило мне войти, как все руки замедлились.
Не остановились.
Именно замедлились.
Как у хищников, которые ещё не решили, нападать или ждать.
Малуша осталась у порога. Меня повели дальше — в горницу за тяжёлой тканой завесой.
Там сидела Яромира.
Если Ратибор был камнем, обтянутым железом, то его мать была камнем, обтянутым княжьим платом.
Высокая, сухая, с прямой спиной. Серебристые волосы полностью скрыты под тёмным головным убором. На руках — тяжёлые перстни. На лице — ни усталости, ни доброты, ни раздражения. Только порядок.
Рядом с ней стояла Всеслава.
Ключи на её поясе тихо звякнули, когда я вошла.
Вот и совет женской власти.
Одна держит род.
Другая — двери.
— Подойди, — сказала Яромира.
Я подошла и поклонилась. Не слишком низко, но и не так упрямо, как вчера. Малуша бы гордилась.
Яромира заметила.
— Учишься.
— Стараюсь не умереть от незнания.
Всеслава чуть опустила глаза. То ли чтобы скрыть усмешку, то ли чтобы не смотреть, как меня сейчас сотрут в порошок.
Яромира не улыбнулась.
— В этом доме умирают не от незнания. От гордости.
— Иногда от настоев.
Воздух в горнице стал плотнее.
Всеслава подняла на меня взгляд.
Яромира медленно поставила на стол маленькую чашу. В ней был тёмный напиток. Я даже смотреть на него не хотела.
— Ты слишком быстро решила, что понимаешь наш дом.
— Я решила только, что ребёнку стало плохо после лекарства.