Малуша осторожно подошла ближе.
— Госпожа… вы правда ничего не помните?
Я хотела сказать: помню. Помню улицу. Машину. Свой кабинет. Протоколы. Холодные металлические столы. Собственную квартиру, где на подоконнике засох базилик. Помню мать, которой давно не звонила. Помню своё имя.
Но не помню Милену.
Не помню князя.
Не помню свадьбу.
Не помню, почему эта девочка смотрит на меня так, будто я уже мёртвая.
— Расскажи мне, — сказала я. — Всё. С самого начала.
Малуша побледнела ещё сильнее.
— Нельзя.
— Почему?
Она быстро оглянулась на дверь и заговорила почти беззвучно:
— В тереме стены тонкие. А у князя люди везде.
— Тогда коротко. Кто я для них?
Малуша сжала передник.
— Жена.
— Это я уже поняла.
— Пятая жена.
Я замерла.
— Что значит пятая?
Девушка будто пожалела, что сказала. Губы у неё задрожали.
— До вас были… другие.
— Живые?
Она молчала.
И этого молчания хватило.
Внутри меня что-то холодно щёлкнуло. Не страх. Профессиональная привычка. Когда человек не отвечает на прямой вопрос о смерти, он почти всегда знает больше, чем говорит.
— Как они умерли?
Малуша шагнула назад.
— Госпожа, не спрашивайте.
— Как?
— Я не знаю.
— Малуша.
Она вскинула на меня глаза. В них стояли слёзы.
— Первую оплакали. Вторую из воды достали. Третья будто сбежала, да только никто не видел. Четвёртую… — голос сорвался. — Четвёртую в дальний терем отвели.
Я не успела спросить, что это значит.
Снаружи ударили в железо. Один раз. Потом второй. По двору прокатился мужской крик. Где-то залаяли собаки. Малуша вздрогнула и бросилась к сундуку.
— Что это?
— К пиру зовут. Вас одевать надо.
— Я никуда не пойду.
Она резко обернулась. На лице у неё был такой ужас, что я замолчала.
— Если не пойдёте, за вами придут.
Простые слова. Без угрозы. Но от них стало холоднее, чем от снега за окном.
Малуша достала из сундука тяжёлое платье — тёмно-красное, почти кровавое, с серебряной вышивкой по вороту. Провела пальцами по ткани, будто просила у неё прощения.
— Помогите мне понять, — сказала я. — Этот князь… он опасен?
Малуша не ответила сразу. Только подошла, взяла мою руку и начала осторожно стирать с запястья засохшую красную краску.
Но краска не стиралась.
Это была не краска.
— Госпожа, — прошептала она, не поднимая глаз. — Здесь все опасны.
За стеной снова завыл волк.
Я посмотрела на чужие руки, на брачные знаки, на кровавое платье в руках девочки. Хотела проснуться. Хотела открыть глаза в больнице, услышать писк аппарата, ругань медсестры, даже голос заведующего — что угодно, лишь бы не это.
Но лучина трещала. Дым ел глаза. Снег за окном был настоящим.