Он заметил. Конечно.
— Боишься меня?
— Сегодня я выбираю, кого бояться.
— И кого выбрала?
— Пока думаю.
За столом кто-то кашлянул, скрывая смешок. Любомир, сидевший среди дружинников, опустил глаза в чашу. Плечи у него подозрительно дрогнули.
Святозар протянул руку, будто хотел коснуться моего запястья.
Тело Милены дёрнулось раньше меня.
Я отступила на полшага.
Всего на полшага.
Но в гриднице это увидели.
Святозар медленно опустил руку.
Улыбка не исчезла.
— Всё ещё сердишься?
Я молчала.
— Дорога была трудной, — продолжил он мягко. — Свадьба скорой. Дом чужой. Муж суровый. Но ты ведь знаешь, зачем ты здесь.
Вот оно.
— Напомните, — сказала я.
Он чуть прищурился.
— Напомнить?
— После горячки многое стало туманным.
— Не всё, надеюсь.
Я выдержала его взгляд.
— Не всё.
Он понял это по-своему.
— Хорошо.
Святозар взял со стола маленький кубок и протянул мне.
— За здоровье. За родную кровь в чужом доме.
Я не взяла.
В зале будто кто-то невидимый положил ладонь всем на горло.
После Ясны. После Добравы. После горького корня. После всего, что я уже знала о чашах в этом доме, брать напиток из рук человека, которого боялась Милена, было глупо. Почти самоубийственно.
— Я плохо переношу настои и мёд после болезни, — сказала я.
— Это вино.
— Тем более.
Святозар усмехнулся.
— В Стужине тебя уже научили отказываться от руки рода?
— Меня научили, что чаша сама к рукам не ходит. Её кто-то несёт.
Дуня сказала это на кухне. Теперь её слова пригодились.
Святозар перестал улыбаться на один короткий миг.
Ратибор поставил свою чашу на стол.
— Милена после горячки пьёт только то, что велю я.
Все повернулись к нему.
Я тоже.
Фраза была защитой и клеткой одновременно. Он прикрыл меня, но сделал это как хозяин, который запрещает трогать свою вещь.
Святозар поклонился князю.
— Разумеется. Мы рады, что вы так заботитесь о нашей крови.
— Теперь это кровь моего дома.
— Кровь не забывает истока.
— Зато хорошо помнит, где пролилась.
Мужчины вокруг стола замолчали окончательно.
Я стояла между ними и вдруг поняла: речь давно не обо мне. Вернее, обо мне тоже, но как о мосте, по которому два рода могут перейти к миру — или к войне.
Женщина как договор.
Женщина как печать.
Женщина как повод.
Святозар снова улыбнулся.
— Княже, вы суровы даже в родственных словах.
— Я не родственник Черноречью.
— Пока нет наследника — любой родственный узел слаб.
При этих словах Яромира впервые пошевелилась.
Очень медленно повернула голову к Святозару.
Вот где было настоящее оскорбление.
Наследник.
Мой живот будто стал чужим ещё больше. В этом мире даже он принадлежал не мне. Там уже мысленно считали будущих сыновей, союзы, кровь, столы, земли.