— Ты жива благодаря мне.
— Странно. Все вокруг говорят так, будто я жива им назло.
Он улыбнулся.
— Вот это новое. И опасное.
— Для кого?
— Для тебя прежде всего.
Он шагнул ближе. Теперь я чувствовала запах вина, снега и дорогой кожи.
— Слушай внимательно. Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Не для того, чтобы лечить княжну. Не для того, чтобы копаться в мёртвых бабах Ратибора.
Я похолодела.
Он знает про вопросы.
Значит, слухи уже дошли.
— А для чего?
Святозар наклонился к моему уху.
— Для того, чтобы помнить долг.
— Перед Черноречьем?
— Перед кровью.
— Удобное слово, когда человека продают.
Пальцы его резко сжались на моём локте.
Больно.
Не до синяка — пока. Но достаточно, чтобы тело вспомнило.
Малуша дёрнулась, но я подняла свободную руку, останавливая её.
— Ты стала дерзкой, — прошептал Святозар. — Или слишком хорошо играешь.
— Может, я просто больше не боюсь.
Он усмехнулся.
— Боишься. Просто ещё не вспомнила, почему.
Я смотрела ему прямо в глаза.
И в этот момент за его плечом увидела Ратибора.
Князь стоял в конце коридора, в тени. Не двигался. Не вмешивался. Смотрел.
Святозар его не видел.
Ратибор видел всё: его руку на моём локте, моё лицо, Малушин страх.
Наши взгляды встретились.
Я не попросила помощи.
Не смогла.
Не захотела.
Святозар отпустил меня так резко, будто почувствовал чужое внимание кожей. Обернулся. Улыбка вернулась мгновенно.
— Княже.
Ратибор подошёл медленно.
— Ты заблудился?
— Родовая забота увела чуть дальше, чем следовало.
— Родовая забота в моём доме ходит с провожатым.
— Исправлюсь.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Святозар поклонился — достаточно вежливо, чтобы не дать повода к ссоре, и достаточно неглубоко, чтобы показать: он не сломлен.
Уходя, он поравнялся со мной и сказал едва слышно:
— Ты ведь помнишь, что должна сделать до пятой ночи?
Я не ответила.
Он ушёл.
Ратибор остался.
Малуша стояла у стены, белая как снег.
Я медленно коснулась локтя. Там, где пальцы Святозара сжали кожу, уже ныло.
Ратибор посмотрел на мою руку.
— Что он сказал?
Я подняла глаза.
— Вы же слышали.
— Не всё.
— Тогда спросите у него.
— Я спрашиваю у тебя.
В его голосе не было мягкости. Но была странная сдержанность. Будто он удерживал не меня — себя.
Я вспомнила слова Святозара.
До пятой ночи.
Пятая ночь. Обряд. Срок, о котором Малуша ещё не рассказывала, но дом уже дышал им.
— Он сказал, чтобы я помнила кровь.
Ратибор внимательно смотрел на меня.
— И ты помнишь?
Я подумала о Милене. О её страхе. О чужих пальцах на подбородке. О дороге в Стужин. О том, что настоящая Милена, возможно, знала больше, чем успела сказать.