Потом Добрыня пришёл, посмотрел на меня так, будто я была не княжья жена, а трещина во льду, и сказал:
— Зачем тебе к реке?
— Проверить Микулу.
— Микула в тёплой избе.
— А его брат на пристани. И ещё двое раненых после вчерашней свалки у лодейщиков.
Добрыня прищурился.
— Откуда знаешь?
Я посмотрела на Малушу.
Она сидела у печи, с распухшей губой, бледная, но упрямая. После вчерашнего удара ей велели молчать. Поэтому она молчала так выразительно, что вся комната понимала: новости в тереме ходят быстрее княжьих приказов.
— У меня хороший слух, — сказала я.
Добрыня хмыкнул.
— У тебя опасный слух.
— Зато полезный.
— Князь велел тебя беречь до обряда.
— Именно. Если я останусь запертой, меня будут беречь только стены. А стены вчера не помешали человеку подойти к окну.
После этого Добрыня замолчал.
Он не любил, когда довод был сильнее приказа.
В итоге меня выпустили.
Не одну, конечно.
Со мной пошли Любомир, двое дружинников и Малуша, хотя Варка громко ругалась, что девке с разбитой губой надо лежать, а не таскаться за госпожой, у которой вместо ума — горящий веник.
Малуша всё равно пошла.
— Я не оставлю вас одну, — прошептала она, когда мы вышли со двора.
— Со мной трое вооружённых мужчин.
— Вот поэтому и не оставлю.
Возразить было нечего.
За воротами княжьего детинца Стужин-град оказался другим.
До этого я видела его кусками: двор, гридница, церковь, баня, переходы, стены. Теперь город раскрылся шире — шумный, тесный, живой. По узкой улице тянули сани с дровами. У кузни били молоты. Дети в полушубках носились у забора, но замолчали, увидев дружинников. Женщина с корзиной рыбы поклонилась мне так низко, что я не сразу поняла: кланяется не мне, а княжьей гривне на моей шее.
Пахло дымом, кислой капустой, лошадьми, мокрой шерстью и рекой.
Реку я почувствовала раньше, чем увидела.
Сырой холод. Рыбья чешуя. Смола. Мокрая верёвка. Тот самый запах, о котором сказала Малуша.
Запах людей, которые били её у колодца.
Пристань лежала ниже города, у широкого серого изгиба Стужи. Река была наполовину скована льдом. У берега лёд темнел, ломался, дышал водой. На снегу стояли сани, бочки, связки вёсел, рыбацкие сети, перевёрнутые лодки. Люди двигались быстро, не поднимая голов: грузили мешки, чинили полозья, спорили над верёвками.
И всё равно, когда я появилась, работа замедлилась.
— Княгиня на пристани, — пробормотал кто-то.
— Пятая, — шепнул другой.
Любомир услышал.
— Ещё раз так назовёшь — будешь пятым, кто сегодня полезет в ледяную воду за ведром, — сказал он легко.
Шёпот стих.
Я посмотрела на него.
— Заботитесь о моей чести?