— Запертые женщины хорошо слушают.
— А плохо живут.
— Поэтому я спешу.
Он отвернулся к реке.
Долго смотрел на серую воду между льдинами.
— Сани были, — сказал наконец.
Малуша рядом замерла.
Любомир перестал улыбаться.
— Чьи?
— Конюшенные. Не княжьи выездные. Рабочие. Такие, на каких мешки возят.
— Кто готовил?
— Тихон.
— Конюший?
— Он самый.
Я запомнила.
— А лодка?
Фома резко помрачнел.
— Лодки всякие ходят.
— Варяжская.
— Варяги тоже всякие.
— Фома.
Старик посмотрел на мою руку, на которой ещё оставались следы вчерашней крови. Потом на Малушу. На её разбитую губу.
— Была лодья, — сказал он тише. — С узкой мордой. Чужая. Без огней. Пришла не к большой пристани, а ниже, где старые сваи. Кто её вёл — не видел.
— Не видел или не скажешь?
— Жить хочу.
— Кто вышел к лодке?
— Тени.
— Сколько?
Он закрыл глаза.
— Две.
Сердце ударило сильнее.
«Сбежала не одна».
— Женщина?
— Одна — точно. В плаще. Шла плохо, будто её вели или она сама еле держалась.
— Вторая?
— Не знаю.
— Мужчина?
— Может. Может, баба в мужском. Может, слуга. Метель была.
— Лада?
Фома открыл глаза.
— Я имени не слышал.
— Но все потом сказали, что Лада сбежала с любовником.
— Людям надо что-то говорить утром, когда ночью видели слишком много.
Сзади послышались шаги.
— Фома, старый ворон, ты опять каркаешь у чужих ушей?
Голос был мягкий, с непривычным выговором. Не местный. В нём слова будто катились по камням.
Я обернулась.
К нам шёл высокий мужчина с седыми волосами, заплетёнными у виска в тонкую косу. Борода короткая, глаза светлые, почти ледяные. Одет он был богаче простого лодейщика, но проще боярина: меховой плащ, тёмная шерсть, широкий пояс, на котором висел нож в чужих ножнах. Двигался легко, хотя возраст уже тронул лицо.
Любомир сразу напрягся.
— Эйрик.
Эйрик Седой.
Варяг.
Значит, нужный человек пришёл сам.
Плохой знак.
Эйрик поклонился мне не так, как местные. Не низко. Скорее обозначил уважение, не отдавая себя.
— Княгиня.
— Вы знаете, кто я?
— В Стужине сейчас даже рыба знает, кто вы.
— И что говорит рыба?
— Что пятая жена задаёт вопросы, от которых мутнеет вода.
Фома опустил глаза.
Эйрик подошёл ближе и взял старика за перевязанную руку.
— Хорошая работа.
Я не сразу поняла, что он говорит о повязке.
— Вы лекарь? — спросила я.
— Нет. Но видел много плохих перевязок. Эта не из плохих.
— Удивительно щедрая похвала.
Он усмехнулся.
— Я северный человек. У нас щедрость короткая, чтобы не замёрзла.
Любомир шагнул между нами почти незаметно.
— Княгиня пришла раненых осмотреть.
— Конечно, — сказал Эйрик. — Княжьи жёны часто ходят к пристани смотреть на порезы стариков.