Глаза Ратибора сузились.
— То, которым тебя зовут в моём доме.
Моём доме.
Я заставила себя выдержать паузу.
— Милена Черноречская.
— Чья ты жена?
Слова ударили по нервам.
Я понимала, что это проверка. Не семейный вопрос. Политический. Собственнический. Здесь ответ значил больше, чем казалось.
— Ваша, — сказала я.
По залу прошёл довольный шёпот.
Я добавила:
— Если верить тем, кто успел мне это сообщить.
Шёпот оборвался.
Яромира чуть заметно подняла подбородок.
У Ратибора на лице не дрогнул ни один мускул. Но я увидела, как его пальцы медленно легли на край стола.
— Три дня назад ты не знала, как говорить без слёз, — сказал он. — Сегодня споришь при всём дворе.
Три дня назад здесь была другая женщина.
Настоящая Милена.
Запуганная, сломленная, возможно, умирающая.
А теперь вместо неё стояла я и портила всем привычный ход событий.
— После горячки люди меняются, — сказала я.
— Нет.
Он произнёс это спокойно.
И от этого стало хуже.
— После горячки люди слабеют. Путают слова. Зовут мать. Просят воды. А ты смотришь так, будто считаешь, кто в этом зале врёт.
Я молчала.
Потому что он был слишком близко к правде.
Среди бояр кто-то кашлянул. Женщины у стены не шевелились. Варка стояла у двери и смотрела на меня с каким-то мрачным интересом.
Ратибор наконец взял чашу, но пить не стал.
— Кто послал тебя в мой дом?
— Судя по всему, ваш брак с Черноречьем.
— Не играй словами.
— Тогда задавайте точнее.
Это вырвалось раньше, чем я успела остановиться.
Малуша сзади задышала так, будто сейчас упадёт.
Несколько мужчин поднялись с лавок. Не полностью — только подались вперёд. Будто ждали приказа.
Ратибор поставил чашу на стол.
Тихо.
Но звук почему-то разнёсся по всей гриднице.
— Ты забыла, где стоишь?
Я посмотрела на него. На нож. На людей. На двери, до которых было слишком далеко. На Малушу, которая наверняка пострадает, если я продолжу.
И впервые за этот вечер сделала умный выбор.
Опустила голову.
— Возможно, княже, я забыла многое. Но не настолько, чтобы желать смерти прямо сейчас.
В зале кто-то нервно хмыкнул.
Ратибор долго молчал.
Я чувствовала его взгляд почти кожей. Он не поверил. Ни одному слову. Но почему-то не приказал схватить меня. Не ударил. Не унизил ещё сильнее.
Он думал.
И это было опаснее гнева.
Наконец князь откинулся на спинку резного кресла.
— Слаба ещё.
Я промолчала.
— Глаза чужие. Язык чужой. Память дырявая. А гордости — на целый род.
У стола кто-то усмехнулся, но тут же смолк, когда Ратибор повернул голову.
— Княже, — негромко сказала Яромира.
Одно слово. Но в нём было предупреждение.
Ратибор не посмотрел на мать.