— Грегор, засов! — кричит кто-то из вошедших, и старик наваливается на дверь плечом, задвигает тяжёлый брус.
Я уже не слушаю, я смотрю на дверь, на последнего, кто входит, Торин переступает порог и останавливается, опираясь рукой о косяк, лица не видно, капюшон залеплен снегом, плащ висит клочьями, левая рука неестественно прижата к телу, но я узнаю его по росту, по тому, как держит спину, даже когда еле стоит на ногах, он поднимает голову, находит взглядом Ариана, который выскочил из-за моей спины, находит меня и кивает, один короткий кивок: я жив.
У меня подкашиваются колени, приходится ухватиться за спинку стула, чтобы не осесть на пол.
— Дядя! — Ариан срывается с места, но Торин останавливает его жестом, говорит, что весь в снегу и крови, дай отряхнуться, но мальчик не слушает, врезается в дядю, обхватывает за пояс, прижимается лицом к мокрому плащу, и Торин замирает на мгновение, потом здоровой рукой прижимает его к себе.
— Живой, — шепчет Ариан в ткань, — живой.
Я отворачиваюсь, не могу на это смотреть, слишком личное, слишком чужое, в горле ком, который невозможно проглотить.
— Элина, — голос Торина заставляет меня обернуться, он смотрит поверх головы племянника, — займись ранеными. Грегор, лошадей и людей накорми.
— Да, господин, — отвечаю я и уже бегу на кухню за водой и тряпками.
Дальше как в тумане, горячая вода в тазах, чистые полосы ткани, которые я приготовила ещё вчера, зная, что они понадобятся, бульон на плите, травяные сборы: противовоспалительный, кровоостанавливающий, успокоительный, я ношусь между кухней и малой гостиной, куда Грегор помог перебраться раненым. У первого глубокий порез на плече, чищу, зашиваю, накладываю повязку. У второго ушиб головы, смотрю зрачки, вроде ровные, значит обойдётся. У третьего вывихнутая лодыжка, вправляю, слушая, как он шипит сквозь зубы и сжимает подлокотники кресла. Четвёртый тот, с ногой. У него рана скверная, глубокий порез от бедра до колена, видно, что зацепили лезвием, промываю, обрабатываю, начинаю зашивать, он терпит, только желваки ходят на скулах, пятый сидит у камина, греется, ему повезло, отделался ушибами и обморожением пальцев, даю мазь, велю растереть.
— Трое, — говорит он глухо, глядя в огонь, — трое остались там. Лекс, Свен и молодой Марк.
Я молчу, что тут скажешь.
Когда с ранеными покончено, когда все накормлены горячим бульоном и уложены у камина, я выхожу в коридор и прислоняюсь спиной к стене, руки дрожат от того, что отпустило, живы, пятеро живых и Торин жив. Я вспоминаю, как он стоял в дверях, опираясь о косяк, и кивнул мне, как прижал к себе Ариана, как смотрел поверх его головы на меня.