Десять лет я не была в столице и сейчас она кажется мне такой чужой и огромной…
Я иду быстро, почти бегу, вжимая голову в плечи, сжимая под плащом узелок с парой чулок и куском хлеба, который успела схватить на кухне, пока Мира таращилась на подарки. Я не знаю, куда мне идти. В столице у меня никого нет. К родственникам нельзя, вернут в семью. В монастырь, та же тюрьма, только с молитвами.
Нужно убраться подальше. Туда, где меня никто не знает. Где я смогу затеряться, начать всё сначала.
Я вылетаю на главную площадь, и здесь людской поток становится плотнее, меня толкают, крутят, кто-то наступает на подол, и я едва не падаю. Сквозь шум пробиваются обрывки разговоров, генерал вернулся, сам король вызывал, брат королевский, говорят, опять на север собирается, ищет покоя, да какой там покой, с его-то репутацией...
Я пробиваюсь сквозь толпу к краю площади, к более тихому переулку, прохожу немного вглубь, пытаясь отдышаться и вдруг чья-то рука хватает меня за локоть. Хватка железная, пальцы сжимаются так, что кости, кажется, сейчас хрустнут.
— Смотри-ка, птичка залетела.
Глава 2
Грубый и низкий голос врывается в моё сознание, заставляя страх холодной липкой паутиной сковать мой разум. Я резко оборачиваюсь и упираюсь взглядом в грязную куртку, а подняв голову выше испуганно смотрю в ухмыляющееся лицо с редкими зубами и шрамом через всю бровь. Пальцы на локте сжимаются ещё сильнее, и я чувствую, как меня дёргают в тень между домами.
— Эй, Рыжий, глянь, какая птаха, — кричит мой мучитель куда-то вглубь переулка.
Из полумрака выступает второй мужичонка, чуть пониже, но шире в плечах, с рыжей нечесаной бородой и мутными глазами. Он окидывает меня взглядом, и я вижу, как его губы кривятся в усмешке.
— Добыча, что ли? — он подходит ближе, и от него разит дешёвым пойлом и луком. — Снимай узелок, краля.
Я прижимаю узелок к груди, хотя понимаю, что там нет ничего ценного, и пятиться некуда — сзади глухая стена. Рыжий хватает меня за узелок, дёргает, и я слышу треск ткани.
— Да там шмотки какие-то, — разочарованно тянет он, выхватив мои жалкие пожитки. — Чулки, хлеб... Тьфу!
Первый, тот, что держит меня, разворачивает к себе и всматривается в лицо. Я пытаюсь вырваться, но он только сильнее сжимает пальцы.
— А морда-то не простая, — тянет он задумчиво. — Кожа белая, руки нежные. Небось из благородных, да сбежала от папаши?
Рыжий подходит ближе, и теперь они стоят по обе стороны от меня, как два пса, загнавшие кошку.
— Из благородных, значит, — ухмыляется он. — Может, товар лицом возьмём? Такие мордашки нынче в столице дорого стоят.