Каждый получил в этот вечер знак моей любви и признательности:
Шарль с восторгом распечатал коробку, в которой лежал набор великолепных оловянных солдатиков, выписанных мной из Вены, и настоящая миниатюрная подзорная труба.
Жозеф принял из моих рук дорогие швейцарские часы на серебряной цепочке и полное собрание сочинений античных историков в сафьяновом переплете.
Анабель прослезилась, когда я накинула ей на плечи роскошную шаль из тончайшего кашмирского шелка, а для ее крошечной дочери я заказала у лучшего ювелира серебряную погремушку.
Архипу я подарила тяжелую, добротную лисью шубу — чтобы грела его старые кости в промозглые неаполитанские зимы, и расшитый бисером кисет, который долгими вечерами мастерила сама.
Настасье и Даше по шикарной шали.
Даже суровые люди кардинала Руффо, незримо охранявшие наш покой на улице, не остались без угощения — Жозеф вынес им корзины с лучшим вином и горячими пирогами.
Я улыбалась, глядя на радостные лица своих домочадцев. Я была их опорой, их скалой. Но каждый из присутствующих, бросая взгляд на пустое кресло во главе стола, понимал, какой ценой дается мне эта праздничная улыбка.
На следующее утро, когда Неаполь еще спал, укрытый густым белесым туманом, я покинула палаццо в полном одиночестве.
Воздух был обжигающе свежим. Дорога до кладбища, где покоились иностранцы и дипломаты, заняла немного времени. Здесь, среди стройных, вечнозеленых кипарисов, царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под моими шагами.
Я подошла к высокому монументу из благородного белого каррарского мрамора. На нем был высечен родовой герб Воронцовых и короткая эпитафия на латыни и русском языке.
Сняв черную перчатку, я протянула руку и медленно провела ладонью по гладкому, ледяному камню. Холод мрамора обжег кожу, но в этом прикосновении было что-то пронзительно родное и успокаивающее. Я словно снова почувствовала его присутствие — его мудрость, его спокойную силу, его незримую защиту.
Я закрыла глаза, прижавшись лбом к холодному камню, и позволила себе то, чего не могла допустить на глазах у других. Одинокая слеза скатилась по моей щеке и упала на мраморную плиту.
— Мне так не хватает тебя, дорогой... — прошептала я в звенящую утреннюю тишину. — Я со всем справилась. Я всё сберегла. Но как же мне не хватает тебя...
Я постояла так еще несколько минут, впитывая покой этого места. Затем глубоко вздохнула, вытерла лицо тонким кружевным платком и надела перчатку. Поправив траурную вуаль, я развернулась и твердым шагом пошла к выходу, возвращаясь к живым — в свой дом, к своим людям и к своему будущему.