К этому странному, философскому письму прилагался второй, плотный казенный конверт. Вскрыв его, я пробежала глазами по строкам официального текста, и мое сердце радостно замерло.
Это был Императорский указ. Указ о полном помиловании Андрея Петровича Воронцова — родного брата моего мужа. Того самого брата, который попал в опалу и с тысяча семьсот шестьдесят третьего года жил в глухой, безнадежной ссылке в заснеженном Тобольске. Государыня возвращала ему титулы, права и дозволяла вернуться в столицу.
Схватив бумагу, я буквально ворвалась в кабинет Василия Петровича.
Граф стоял у окна, заложив руки за спину.
— Василий Петрович! — выдохнула я, подходя к нему и протягивая развернутый указ. — Прочтите это. Немедленно.
Он удивленно посмотрел на мое взволнованное лицо, взял плотный лист и опустил глаза на текст.
Я смотрела, как этот железный человек, старый гвардеец, искусный дипломат, не дрогнувший ни перед якобинским террором, ни перед гневом королей, внезапно замирает. Его лицо побледнело. Руки, державшие спасительную бумагу, мелко, неконтролируемо задрожали. Он читал указ снова и снова, словно не веря собственным глазам. Тридцать с лишним лет разлуки, боли и невозможности помочь родному брату — всё это было перечеркнуто одним росчерком императорского пера.
По щекам Василия Петровича покатились слезы. Он даже не пытался их скрыть.
— Боже мой... Андрей... Мой брат, — прошептал он срывающимся, глухим голосом, благоговейно прижимая указ к груди. Он поднял на меня блестящие от слез глаза, полные абсолютного, безграничного счастья. — Анна... Это самая лучшая награда!
Я подошла к нему вплотную и слабо, с лукавой нежностью улыбнулась.
— Самая лучшая? — с легкой, притворной обидой переспросила я, заглядывая в его лицо.
Граф бережно положил бесценный указ на стол. В следующее мгновение он привлек меня к себе, обнимая так крепко и трепетно, словно я была его величайшим сокровищем на земле.
— Нет, душа моя, — его голос зазвучал мягко и глубоко, обволакивая меня теплом. Он нежно поцеловал меня в макушку. — Ты — мой самый драгоценный приз от государыни. А это... это просто чудо.
глава седьмая
Глава 7: Кардинал с душой язычника
Неаполитанская осень тысяча семьсот девяносто пятого года принесла с собой долгожданную прохладу и оживление в светских салонах. Однако шумные балы королевы Каролины и скандальные приемы леди Гамильтон всё больше утомляли Василия Петровича. Ему, человеку глубочайшего интеллекта и тонкого вкуса, отчаянно не хватало в Неаполе того, что он имел в Париже в лице Талейрана — равного по силе собеседника.