Граф залпом допил коньяк и со стуком поставил хрустальный бокал на столик.
— Подавление этого мятежа было не менее чудовищным, — жестко констатировал он. — Я видел списки казненных. Видел, как Михельсон и Суворов вешали бунтовщиков тысячами, пуская виселицы по рекам в назидание остальным. Кровь залила всю Волгу. Потому что стихию нельзя успокоить словами — ее можно только утопить в ее же собственной крови.
Он поднялся с кресла, подошел ко мне и опустился на одно колено, беря мои дрожащие руки в свои.
—Один поэт когда-нибудь напишет гениальную фразу про «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — тихо произнесла я, вспомнив слова из будущего, которые идеально, до боли точно описывали всё, о чем только что рассказал муж.
— Русский, итальянский, французский — у бунта нет национальности, душа моя, — Василий Петрович серьезно посмотрел мне в глаза. — Толпа везде одинакова. Кардинал Руффо думает, что если он вложит в руки крестьянина распятие вместо томика Дидро, зверь станет ручным. Он думает, что сможет управлять их яростью. Он — безумец. Когда этот «святой фанатизм» сорвется с цепи, они перережут якобинцев, а потом примутся за нас, за богатых иностранцев, за всех, чьи руки не в мозолях от плуга.
— И что нам делать? — прошептала я, чувствуя, как холодный неаполитанский вечер проникает под самую кожу.
— Ждать, Анна, — граф поднялся, его лицо снова обрело привычное дипломатическое спокойствие, но в глазах осталась ледяная настороженность. — Жозеф переводит активы, наши документы всегда наготове. Мы будем наслаждаться итальянским солнцем, но спать вполуха. И молиться, чтобы французские республиканцы подольше не переходили Альпы. Потому что когда они это сделают, кардинал Руффо подожжет этот юг, и от Неаполя останется только пепел, как от тех Помпей, по которым мы гуляли сегодня днем.
глава десятая
Глава 10: Дипломатический канат
После откровений кардинала Руффо и мрачных воспоминаний Василия Петровича о пугачевщине, наша жизнь в Неаполе окончательно утратила даже ту хрупкую видимость беззаботного курорта, которой мы пытались обмануть самих себя. Солнце продолжало щедро заливать Кампанию, апельсиновые деревья в нашем саду сгибались под тяжестью плодов, но в воздухе незримо, но явственно пахло порохом.
Тысяча семьсот девяносто шестой год надвигался на Европу, словно грозовая туча. На севере Италии всё чаще звучало имя молодого, амбициозного генерала Бонапарта, чьи оборванные, но фанатично преданные республике войска готовились перейти Альпы.
Неаполитанский двор бился в перманентной, изматывающей истерике. Королева Мария Каролина, одержимая жаждой мести за сестру и паническим страхом перед гильотиной, превратила Палаццо Реале в штаб-квартиру антифранцузской коалиции. И в центре этого дипломатического безумия стоял мой муж.