— Будь умным, будь сильным. И слушайся графа, — прошептала я ему на ухо. — Он твой... он твоя семья.
Граф Ферзен приблизился и мягко положил руку на плечо мальчика. Шведский дипломат посмотрел на меня с невыразимой, бесконечной благодарностью и склонил голову в глубоком поклоне.
— Пора, Карл, — тихо сказал швед.
Шарль, прижимая к себе рыжего кота, послушно забрался в карету. Он прильнул к стеклу, радостно махая мне свободной рукой.
— Прощайте,мама ! Я напишу вам, как только мы увидим снег! — донесся его звонкий голос.
Я стояла на крыльце, выпрямив спину, и махала ему в ответ. На моем лице сияла светлая, ободряющая улыбка — та самая улыбка, которую должна дарить мать, провожая сына в его собственную, новую жизнь. Я улыбалась, пока карета не тронулась с места. Улыбалась, пока она не выехала за ворота. Улыбалась, пока стук копыт не растаял в шуме просыпающегося неаполитанского утра.
Когда тяжелые кованые ворота нашего палаццо лязгнули и закрылись, отрезав меня от улицы, моя улыбка медленно сползла, словно восковая маска, поднесенная к огню.
Двор внезапно показался гигантским, оглушающе пустым склепом. Анабель, стоявшая поодаль, тихо всхлипнула. Жозеф опустил голову.
Я не проронила ни звука. Я медленно развернулась и пошла медленно вверх по ступеням, физически ощущая, как внутри меня обрываются последние тонкие струны, связывавшие меня с прошлым.
Только позавчера я торжественно сняла черные одежды. Сегодня на мне искрился сапфировый шелк, в волосах блестела античная камея Минервы, а на щеках играл румянец. Для всего мира я была цветущей, победившей смерть женщиной. Но глубоко внутри, там, где еще вчера билось любящее материнское сердце, сомкнулась глухая, ледяная пустота. В моей душе навсегда поселился самый черный, самый беспросветный траур.
глава пятьдесят шестая
Глава 56. На краю неаполитанской ночи
Густые южные сумерки стремительно опускались на Неаполь. Залив, еще днем сверкавший лазурью, теперь превратился в огромную чашу, наполненную чернильной тьмой, в которой отражались дрожащие огоньки рыбацких лодок и огни стоящих на рейде кораблей. Воздух был напоен густым ароматом лимонов и нагретого за день камня.
Я сидела в глубоком плетеном кресле на террасе, неподвижная, словно одна из тех античных статуй, что украшали балюстраду. В руке я сжимала бокал с нетронутым вином.
Вокруг кипела жизнь. Откуда-то снизу, с набережной, доносились приглушенные звуки мандолины и смех; город праздновал тепло, молодость и возвращенный мир. Но эта музыка, этот теплый ветер, эта пьянящая итальянская ночь скользили мимо меня, не задевая души. Мои мысли были отрезаны от Неаполя тысячами лье и непреодолимой стеной времени.