Нотариус закончил чтение и свернул бумаги. — Есть ли вопросы у присутствующих?
Я медленно поднялась. Мои ноги казались ватными, но голос зазвучал твердо. Я обвела взглядом заплаканного Жозефа, стоящего на коленях Архипа и жмущуюся к стене испуганную прислугу. Они ждали, что теперь их мир рухнет.
— Господа, — я сглотнула подступивший к горлу ком. — Воля моего мужа будет исполнена в точности до последней буквы. Жозеф, деньги будут переведены немедленно. Архип... — я посмотрела на нашего великана, и мой голос смягчился. — Документы на дом мы оформим завтра. Ты теперь хозяин, Архип Васильевич. Как он и хотел.
Затем я повернулась к слугам.
— Вы все остаетесь со мной. Я удваиваю ваше жалованье. Мой дом — ваш дом. Граф Воронцов создал эту семью, и я клянусь памятью своего мужа, что не позволю ей распасться. Мы будем держаться вместе.
Когда все, тихо переговариваясь и вытирая слезы, покинули гостиную, я осталась одна.
Я подошла к окну. Солнце медленно садилось за море, окрашивая небо в те же пронзительные, багровые тона, что были в день нашей последней беседы на террасе. Боль никуда не ушла, она просто свернулась внутри тугим, горячим узлом, с которым мне теперь предстояло научиться жить.
— Вы всё предусмотрели, Василий Петрович, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному стеклу. По моим щекам наконец-то покатились злые, горькие и освобождающие слезы. — Вы отдали долги сыну. Вы обеспечили племянника. Вы оставили мне деньги и этих верных людей. Вы создали мне крепость, мой старый, мудрый гвардеец.
Я закрыла глаза, чувствуя его незримое присутствие за своим плечом. Впервые за эти страшные дни я почувствовала в себе силы. Я больше не была просто «женой посла» или потерянной во времени попаданкой.
Я была вдовой графа Воронцова. Главой этого странного, невероятного клана. И я была готова защищать его наследие до последнего вздоха.
глава тридцать вторая
Глава 32: Черный сургуч и дипломатия вдовы
На третий день после похорон неаполитанская жара сменилась тяжелой, грозовой духотой. Воздух над заливом казался неподвижным, словно сама природа замерла в трауре.
Я вошла в кабинет Василия Петровича. Слуги, повинуясь моему строгому приказу, ничего здесь не трогали. На столе лежали его любимые перья, стояла серебряная песочница и массивная чернильница. В воздухе все еще витал едва уловимый, родной запах его табака и сандала.
Мое горло снова сдавил болезненный спазм, но я заставила себя сделать глубокий вдох. Я подошла к тяжелому дубовому креслу, обтянутому зеленой кожей, и медленно опустилась в него.