— Вы злитесь, Василий Петрович? — тихо спросила я, заглядывая в его непроницаемое лицо.
Граф посмотрел на меня сверху вниз, и уголки его губ дрогнули в теплой, снисходительной усмешке.
— Злюсь на то, что у моей жены в молодости был безупречный вкус на умных мужчин? Нисколько, Аннушка. Гаррис — один из самых блестящих умов Англии.
Лицо Воронцова вновь стало серьезным, а взгляд — цепким.
— Я злюсь на то, что он учуял кровь. Малмсбери не дурак. Он будет копать, Анна. Он попытается выяснить, кто такой Шарль на самом деле, чтобы использовать его как козырь в игре против Франции. И вот этого я ему не позволю. Даже если ради этого мне придется переиграть лучшего игрока британской короны на его же собственном поле.
глава двадцать третья
глава 23: Прием у графа д'Артуа и слепота Бурбонов
Лондонский свет делился на две неравные части: невозмутимую британскую аристократию, уверенную в мощи своего флота, и бурлящую, лихорадочную общину французских эмигрантов, чьим негласным королем в изгнании был Шарль-Филипп, граф д'Артуа. Младший брат казненного Людовика XVI устроил в арендованном особняке на Саут-Оди-стрит некое подобие малого Версаля, где царили старые церемонии и полное, катастрофическое отрицание реальности.
Этим вечером мы были приглашены туда на официальный прием.
В отличие от нашей недавней пикировки с лордом Гаррисом, где Василий Петрович позволил себе дерзость прикрыться маской «частного лица», сегодня всё было иначе. Мой муж представлял великую державу.
Граф Воронцов облачился в парадный темно-зеленый мундир екатерининского кроя. Грудь его пересекала широкая голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного, а на левой стороне камзола тяжело и властно сверкала бриллиантовая звезда. Сегодня он был не просто Василием Петровичем. Он был Чрезвычайным и Полномочным послом Российской Империи при Сент-Джеймсском дворе, официальным голосом и воплощением воли императора Павла I. И каждый его жест был пропитан этим колоссальным государственным весом.
Я шла рядом с ним, опершись на его руку, в строгом платье из темно-сапфирового бархата, украшенном лишь ниткой крупного жемчуга.
Залы особняка гудели. Французские маркизы и герцоги, многие из которых жили на скромное пособие британского правительства, здесь, в этом искусственном мирке, пытались отыграть свою утраченную значимость. Они кланялись, обмахивались веерами и говорили исключительно о том, что дни Республики сочтены.
Граф д'Артуа, высокий, стройный мужчина с надменным, капризным лицом типичного Бурбона, заметил нас издалека. Он прервал беседу с герцогом де Берри и направился к нам, ожидая, что русский посол первым склонится перед братом мученика-короля.