Но Василий Петрович лишь вежливо, с достоинством равного склонил голову, не сделав ни единого лишнего шага навстречу. Он представлял русского царя, а д'Артуа, при всем уважении к его горю, был лишь знатным беглецом без государства.
— Господин посол! — граф д'Артуа улыбнулся, хотя в его глазах читалась легкая досада на непреклонность Воронцова. — Бесконечно счастлив видеть представителя нашего великого союзника. Графиня, вы, как всегда, затмеваете луну.
Я сделала безупречный реверанс.
— Ваше Королевское Высочество, — ровно ответил Василий Петрович. — Имею честь передать вам уверения в неизменном сочувствии моего Государя к судьбе августейшего дома Франции.
— Ах, сочувствие... — д'Артуа изящно взмахнул надушенным платком. — Сочувствие — прекрасное чувство, граф, но оно не возвращает троны. Мы с надеждой смотрим на Восток. Мы ждем, когда непобедимые казаки императора Павла войдут в Париж и вышвырнут оттуда этот сброд. Надеюсь, Петербург понимает, что Европа не будет в безопасности, пока законный монарх не вернется в Тюильри?
Мой внутренний аналитик едва не застонал.Они ничему не научились и ничего не забыли. Эта историческая фраза Талейрана о Бурбонах сейчас обретала для меня плоть и кровь. Д'Артуа искренне верил, что русские солдаты должны умирать исключительно ради того, чтобы вернуть ему право танцевать менуэт в Версале.
— Российская Империя, Ваше Высочество, воюет за стабильность монархических устоев Европы, а не служит чьим-либо наемным клинком, — голос Василия Петровича был мягким, но в нем явственно зазвенел арктический лед. — Мой Государь принимает решения, исходя из геополитических интересов России. И, смею заметить, наши армии под командованием Суворова уже делают в Италии больше, чем кто-либо другой.
Граф д'Артуа слегка поморщился, пропустив шпильку мимо ушей.
— Да-да, Италия. Этот корсиканский бандит, Бонапарт... Говорят, он мнит себя новым Цезарем, — принц пренебрежительно фыркнул. — Какая нелепость! Жалкий артиллерийский офицеришка, вскормленный кровью черни. Как только он столкнется с настоящей силой старых европейских монархий, вся эта республиканская шваль разбежится. Это просто временная болезнь Франции, граф. Осенняя лихорадка.
Я не выдержала. Стоять и слушать эту фатальную, самоубийственную слепоту было выше моих сил. Мой опыт антикризисного менеджера требовал прервать эти сладкие галлюцинации.
— Осмелюсь заметить, Ваше Высочество, — я подалась чуть вперед, и мой голос прозвучал спокойно, но убийственно четко. — У этой «осенней лихорадки» превосходная артиллерия, феноменальная мобильность и полководческий гений, которого Европа не видела со времен Фридриха Великого.