Я отстранилась и заглянула в его глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю уверенность, на которую была способна.
— Мы не будем сдаваться раньше времени, Василий Петрович. Императрица еще жива. И пока она жива, вы — полномочный посол великой державы. У нас есть время. Жозеф переведет остатки активов. Мы подготовим запасные маршруты. Мы выжили в революционном Париже, неужели нас сломают дворцовые интриги Петербурга?
Граф слабо улыбнулся. Моя дерзость всегда действовала на него как лучшее лекарство.
— Ваша вера в нас, графиня, способна сдвинуть горы.
Вечером мы вышли на террасу. Солнце медленно садилось в воды Неаполитанского залива, окрашивая небо в тревожные, кроваво-красные и глубокие пурпурные тона. Везувий на горизонте казался черным, зловещим силуэтом.
Внизу, в саду, раздавался беззаботный смех Шарля, игравшего с собакой садовника. Он не знал ни о надвигающихся армиях, ни о грядущей смерти русской императрицы. Он просто наслаждался своим украденным детством.
Я прижалась к плечу мужа, глядя на этот великолепный, но пугающий закат. Наша неаполитанская иллюзия рая подходила к концу. На горизонте собирались тени, длинные и холодные, и я знала, что совсем скоро нам снова придется вступить в схватку с самой историей.
Глава шестая
глава 6.Письмо.
Тревога, поселившаяся на нашей неаполитанской вилле после письма графа Безбородко, висела в воздухе густым, удушливым туманом. Мы жили в ожидании неизбежного, понимая, что тучи над Петербургом сгущаются.
Но спустя всего несколько дней после тех мрачных известий обычная дипломатическая почта принесла сюрприз, которого не мог предвидеть даже мой умудренный опытом муж. Очередной пакет был адресован не полномочному послу Российской Империи. Он был адресован лично мне.
На тяжелом конверте красовалась личная сургучная печать Екатерины Алексеевны.
Я уединилась в своем будуаре и с трепетом сломала сургуч. Письмо было написано ее характерным, размашистым почерком. Я ожидала увидеть строгие инструкции или холодные наставления, но послание оказалось поразительно теплым, почти дружественным — и оттого весьма странным.
Императрица, всегда державшая поистине монаршую дистанцию, писала так, словно подводила итоги.«Моя милая графиня Анна, — гласили ровные строки.— Монархам редко выпадает роскошь видеть истинную, не купленную преданность. Ваш супруг служил мне верой и правдой долгие годы, а вы стали для него достойнейшей опорой вдали от Родины. Времена меняются, мой век клонится к закату, и я хочу успеть отдать долги тем, чья верность не вызывала у меня сомнений...»