— И двор боится великого князя Павла Петровича? — тихо спросила я, подходя ближе и кладя руки на плечи мужа.
Граф горько усмехнулся, накрыв мою ладонь своей.
— «Боится» — это слишком слабое слово. Они в ужасе. Павел ненавидит свою мать, ненавидит весь ее двор, всех ее фаворитов и министров. Он годами сидит в своей Гатчине, муштрует солдат на прусский манер и копит желчь. Безбородко пишет, что как только Екатерина испустит последний вздох, Павел Петрович начнет уничтожать всё, что было ей дорого. И всех, кто был ей верен.
Василий Петрович поднял на меня уставшие, тревожные глаза.
— Понимаешь, что это значит для нас, Анна? Я — полномочный посол Императрицы. Человек ее эпохи. Я участвовал в перевороте, который возвел ее на трон и лишил жизни отца Павла, Петра Третьего. Как только Павел наденет корону, он примется за нас. Отставка — это лучшее, на что мы можем надеяться. Худшее — это Петропавловская крепость, каторга или Сибирь.
Я молчала, судорожно переваривая информацию. Ловушка, которую я предвидела, начала захлопываться. С одной стороны на Неаполь неумолимо надвигалась тень молодого генерала Бонапарта, с другой — из холодного Петербурга к нам тянулись мстительные руки будущего императора Павла.
И самое страшное — мы не могли просто сбежать. Мы были связаны дипломатическим статусом графа. Бегство означало бы государственную измену, лишение всех чинов и конфискацию оставшихся в России имений. А ведь на наших руках был Шарль — мальчик, чье существование делало нас мишенью номер один для всей революционной Франции.
— Мы оказались между молотом и наковальней, — прошептала я, глядя на карту Европы, раскинутую на столе. — Если мы останемся в Неаполе, нас могут достать французы. Если мы вернемся в Россию... нас уничтожит собственный император.
Василий Петрович встал и обнял меня. В его объятиях я искала защиты, но сейчас чувствовала, что он сам нуждается в поддержке не меньше моего.
— Мы не вернемся в Россию, пока Павел у власти. Я не позволю бросить тебя и Шарля в эту мясорубку, — твердо сказал граф. — Жозеф уже подготовил наши финансовые тылы в Англии. Если из Петербурга придет приказ о моем отзыве и аресте, мы используем наши британские связи. Мы станем невозвращенцами, Анна. Политическими изгнанниками.
Слово «изгнанники» прозвучало в тихом кабинете как приговор. Для русского вельможи, всю жизнь верой и правдой служившего Империи, добровольная эмиграция была равносильна потере чести. Но я видела, что ради моей безопасности и ради Шарля он был готов пожертвовать даже этим.