Василий Петрович тяжело оперся на трость.
— То, о чем вы говорите, монсеньор, это война на истребление, — глухо произнес граф. — Вы предлагаете ответить террором на террор. Если вы вооружите толпу крестьян и назовете это «святым делом», вы не сможете их контролировать. Они начнут убивать всех подряд: виноватых, правых, тех, кто просто носит чистое белье или читает книги. Это будет резня.
Кардинал Руффо медленно подошел к нам. На его губах вновь заиграла та самая тонкая, светская полуулыбка, но глаза оставались ледяными.
— Мой дорогой граф Воронцов... Неужели вы, человек, стоявший у трона великой Российской Империи, верите, что империи спасают в белых перчатках? У вас же был этот, как его-Пугачев? — он мягко коснулся плеча моего мужа. — Чтобы очистить авгиевы конюшни, Гераклу пришлось пустить через них реку, которая смыла всё на своем пути. Если цена спасения монархии и церкви — это кровь... что ж. Господь милостив. Он отличит своих от чужих.
Мы возвращались в Неаполь на закате.
Солнце опускалось в воды залива, окрашивая всё вокруг в густые, багровые тона. Везувий за нашими спинами медленно растворялся в сумерках.
Я сидела в коляске, плотно укутавшись в шаль, и меня била легкая дрожь. Кардинал Руффо ехал рядом, спокойно и умиротворенно читая свой бревиарий, словно часом ранее он не рассуждал о массовых казнях во имя святого престола.
Василий Петрович взял мою руку и крепко, ободряюще сжал её. Его глаза в полумраке встретились с моими. В них не было слов, но я прочитала его мысль абсолютно ясно.
В каждом антикваре действительно дремал инквизитор. И этот инквизитор уже начал просыпаться. Гроза над Неаполем собиралась неотвратимо, и её предвестником был не гром, а тихий шелест страниц в руках утонченного кардинала.
глава девятая
Глава 9: Призрак русского бунта
Мы вернулись на виллу уже в полной темноте. Южная ночь опустилась на побережье стремительно, укрыв черным бархатом и зловещий силуэт Везувия, и мертвые улицы Помпей, которые мы покинули несколько часов назад.
Ужин прошел в тягостном молчании. Слова кардинала Руффо о «святом фанатизме» и крестьянской армии продолжали звучать в моих ушах, словно лязг точимого лезвия. Я почти не притронулась к еде. Василий Петрович тоже был погружен в свои мысли, машинально вращая в пальцах тонкую ножку хрустального бокала.
Когда слуги убрали со стола, граф не пошел в кабинет, как делал обычно. Он взял графин с коньяком и прошел за мной в малую гостиную, где в камине тлели угли, разгоняя вечернюю сырость.
— Вы дрожите, Аннушка, — тихо произнес он, набрасывая мне на плечи теплую кашемировую шаль. Он налил себе коньяка, сел в кресло напротив и тяжело посмотрел на огонь. — Наш ученый прелат сегодня изрядно напугал вас своими откровениями.