— Вы посмотрите на него, Анна, — негромко произнес Василий Петрович. Его голос слегка дрогнул. — У него сбит нос, шапка съехала набекрень, а колени наверняка уже в синяках.
— И он абсолютно счастлив, — я прижалась щекой к меховому воротнику мужа, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы радости. — Он просто мальчишка. Обычный мальчишка.
Граф Воронцов обнял меня за плечи и привлек к себе, не сводя глаз с Шарля, который в этот момент, увернувшись от огромного Архипа, ловко отправил пробку прямо между двух камней, обозначавших ворота, и победно вскинул клюшку вверх.
— Знаете, Аннушка, — философски заметил старый посол, глядя на это торжество жизни. — Я проворачивал государственные перевороты, подписывал трактаты и спасал миллионы от инфляции. Но, видит Бог, когда я смотрю, как истинный король Франции, лишенный короны, лупит деревянной палкой по куску пробки на замерзшей Темзе и смеется... я понимаю, что это — самая великая и самая правильная победа в моей жизни.
глава двадцать шестая
глава 26: Лондонский туман и возвращение к солнцу
Сказочная зима с катанием на коньках по Темзе обернулась для нас коварной, промозглой английской весной. Как только лед растаял, Лондон накрыли знаменитые туманы — густые, тяжелые, пропитанные влагой и запахом горящего каменного угля. Этот смог пробирался сквозь оконные рамы нашего особняка в Мейфэре, оседая на мебели липкой сыростью и проникая в самые легкие.
Первым сдался Василий Петрович.
Мой старый гвардеец, переживший итальянскую лихорадку и парижские сквозняки, оказался бессилен перед лондонской сыростью. Он слег с жесточайшей простудой, которая быстро перешла в бронхит. Его глухой, лающий кашель сотрясал стены спальни.
Мой внутренний кризис-менеджер немедленно перевел дом на больничный режим. Я отменила все дипломатические приемы, выгнала из спальни английских докторов с их варварскими методами кровопускания и взялась за дело сама. В ход пошли старые, проверенные русские средства, которые мы предусмотрительно привезли с собой: горячий чай с малиной, банки, растирания барсучьим жиром и горчичники, которые Архип мастерски ставил на широкую спину графа.
Василий Петрович ворчал, называл себя «старой развалиной» и порывался встать к рабочему столу, но я была непреклонна.
— Вы лежите, Ваше Сиятельство, или я лично привяжу вас к кровати шалями, — угрожала я, поправляя ему подушки.
К началу апреля граф пошел на поправку. Лихорадка отступила, кашель смягчился. Я только-только начала спокойно выдыхать, когда беда пришла с другой стороны.
Заболел Шарль.