Ранним утром, когда солнце еще только начинало золотить конус Везувия, мы с Анабель спустились к уединенной скалистой бухте недалеко от Позиллипо, скрытой от посторонних глаз густыми зарослями раскидистых пиний. Я оставила на прогретом камне свое тяжелое вдовье платье и, облачившись в скромную льняную сорочку для купания, вошла в воду.
Тирренское море приняло меня в свои прохладные, ласковые объятья. Я оттолкнулась от песчаного дна и поплыла, чувствуя, как соленая вода смывает с моей кожи не только липкий неаполитанский зной, но и невидимую копоть прошедшего года — страх, постоянное напряжение, запах пороховой гари и пролитой на мостовых крови.
Я перевернулась на спину и раскинула руки, позволяя легким волнам качать меня на своей поверхности. Надо мной раскинулось бесконечное, пронзительно-синее итальянское небо.
Закрыв глаза, я погрузилась в воспоминания. Каким немыслимо долгим, извилистым и страшным был этот путь.
Я вспомнила холодный, строгий Петербург, где юной, неопытной девушкой впервые встретила спокойный и проницательный взгляд графа Воронцова. Вспомнила обманчивую роскошь предреволюционного Парижа, ледяной ужас башни Тампля и тот день, когда мы вырвали маленького Шарля из лап смерти. Вспомнила теплое прикосновение руки моего мужа, его глуховатый голос, терпеливо учивший меня читать между строк дипломатических депеш и понимать истинную природу власти.
Всё это казалось сейчас таким далеким, словно происходило в другой жизни, с другим человеком. От той наивной, зависимой от чужой воли Анны не осталось и следа. Ее выковали заново в горниле революций, тяжелых потерь и смертельных политических интриг.
Вода мягко шумела в ушах, принося абсолютное, кристальное умиротворение. Я была жива. Мой приемный сын смеялся и играл в безопасности. Мои капиталы были надежно укрыты в швейцарских и лондонских банках, а верные люди стояли за моей спиной несокрушимой каменной стеной. Я пережила якобинский террор, выстояла против разъяренной толпы лаццарони, перехитрила британские патрули адмирала Нельсона и вернула жизнь вражескому офицеру.
Бонапарт мог кроить карту Европы по своему усмотрению, а русский двор мог содрогаться от паранойи Павла Первого. Но здесь, качаясь на прохладных волнах Неаполитанского залива, я чувствовала лишь абсолютную, пьянящую свободу. Я стала полновластной хозяйкой собственной судьбы, и этот триумф у меня не смог бы отнять ни один монарх в мире.
глава пятьдесят вторая
Глава 52. Сапфировый шелк и камея Минервы
Скорбь не может длиться вечно, иначе она превращается в добровольную смерть для живых. В то утро, накануне моих именин, я открыла тяжелые створки дубового гардероба и долго смотрела на бесконечный ряд черных вдовьих платьев. Они служили мне надежной броней в самые страшные месяцы неаполитанского террора, но теперь, когда город выдохнул, а моя душа обрела долгожданный покой, эта броня стала слишком тяжелой.